Символ веры

Рябов Гелий Трофимович

АЛЕКСЕИ ДЕБОЛЬЦОВ

…Я шел улицей узкой и длинной, крыши черных домов закрывали небо; где-то в самом конце — призрачно-неверно мерцал и исчезал таинственный свет (нет — отблеск) того, что не сбылось; к чему не прикоснулся; чего не видел никогда; чего не знал…

Черный рояль — посредине, одна ножка на тротуаре, три других — на мостовой (ножки — толстенькие, выточенные искусным токарем, — такие были у свояченицы командира полка. Собственно, какого полка?. Зачем? Нужно вернуться, нужно возвратиться, чтобы вернуть. Полк. Офицерское собрание. Толстенькие ножки). Вот, крышка откинута. Кругом рваные бумаги, они наполовину сожжены. «Казанская губернская чрезвычайная комиссия по борьбе

с контрреволюцией, саботажем и преступлениями по должности. Слушали: дело по обвинению Самохвалова…» Дальше сгорело. Черно. Кто такой Самохвалов? Офицер? Чиновник? Просто русский? Что он сделал? Восстал? Не подчинился? Из пепла выступает «…лять». Ругательство?

Самохвалов, тебя убили, «…лять» — это «расстрелять». Как просто: построились, щелкнули затворами. «Целься! Пли!» Сколько бумаг шевелит ветерок… И на каждой — «…лять». «Лять-лять-лять» — и не нас. Исчезли.

Но ведь мы были. Господа! Я прошу прощения за нелепое уточнение: мы — есть. Есмь. Белая клавиша — «ля»! Всего лишь одним пальцем! Но это ничего. Это даже прекрасно! Еще белая клавиша — «си»! «Си» — «ля» — «фа-диез» (это уже черная) — «ре» — снова белая! «Бо-же, ца-ря хра-ни…» Я закончил на белом. На белом! Это — великий символ. Это — знамение. Но мне мешают. Меня теребят за плечо. Что такое? Не сметь! Звучит «Народный гимн»!

— Господин полковник…

У него потертая солдатская гимнастерка, выпотевшая под мышками, белесая, и погоны нарисованы химическим карандашом прямо на плечах. «Что вам угодно, капитан?» Учительские очки и лоб в складках, так бывает у собак; почтительно вытянулся, рука у козырька: «Сочувствую всем сердцем. Покойный государь… И вообще… Но — нельзя. Позвольте рекомендоваться: отдельного офицерского Владимира Оскаровича Каппеля полка капитан Грунин. Петр Иннокентьевич. С кем имею честь?» — «Когда взяли город?» — «6 августа». — «Я с юга, Добровольческая армия, Дебольцов Алексей Александрович, проводите к полковнику». — «Очень рад, прошу за мной…» — пошел впереди, показывает дорогу. «Почему так черны стены?» — «Стены?» О Господи, что со мной… «Ну да, стены. Около них много расстреливали? Вот, во всех бумагах, извольте взглянуть». Смотрит длинно, зрачки сузились: «Интересная мысль… Мы пришли, прошу». У них здесь порядок, часовой, бравый унтер-офицер, отсалютовал «по-ефрейторски», мраморная лестница, на стене остробородый портрет. «Это — Троцкий. Он же — Бронштейн. Председатель Реввоенсовета республики. Я запретил снимать. Мы должны видеть лицо некоронованного палача, это, знаете ли, святое дело. Не согласны?» — «Согласен». Взад-вперед бегают офицеры с бумагами и папками — вполне деловая обстановка. «Это что за форма?» — «Чехословаки, прекрасно дерутся. Пока прекрасно. Но большевики работают. Я скажу вам так: верными до конца останемся только мы, русские. Это наш крест. Вы верите в Бога?» — «Лишний вопрос. Воскресый из мертвых истинный Бог наш Иисус Христос. Здесь?» Молча распахнул двустворчатую дверь, остановился на пороге, рука — на клапане кобуры. Не верит? Черт возьми, а почему он должен мне верить?

— Володя…

Каппель сидит в углу за огромным письменным столом. Узкое вытянутое лицо, аккуратная бородка, небольшие усы а-ля государь — милый, милый Володя, помнишь, как провалили черчение и съемку генералу Зейфарту? Помнишь нашу «Генеральную» на Суворовском, 32? И золотые литеры на фронтоне? Ты тщательно выбрит — как всегда, на твоих плечах чуть потертые золотые погоны — гвардейский шик, новые — для неофитов: что-то бубнит, склонившись к столу, поручик с животиком — распластал по бордюру, надо меньше жрать, «ваше благородие», иначе какие же мы «благородия», объевшиеся выродки и предатели святого дела возрождения родины всего лишь… Слышу: «Золотой запас в полной сохранности, все отправлено в Омск. Серебро отправим позже. Грабители приговорены

к повешению. Комиссар Казани Шейнкман — тоже. Требуется ваша конфирмация». — «Шейнкману — через расстрел, остальным утверждаю». Благороден Володя… Большевистскому комиссару такая милость. За что?

— Вы ко мне?

— К тебе.

Идет навстречу: «Алексей…» — «Ты догадлив». — «Это юмор? Я отвык…» — «Помнишь маневры в Красном?» — «Ты с Аристархом — у Великого князя, я — у государя. Мы вас побили тогда. Не женился?» — «Нет. Что Нина?» — «В Петербурге. Если еще жива…» — «Петр Николаевич Врангель передал мне письмо для матери, она тоже в Петербурге. Большевики не подозревают, какой у них заложник… Нам необходимо поговорить». — «Хорошо», — улыбнулся. Я должен идти в трактир Чугуева, он придет туда через час. Грунин покажет дорогу.

…В приемной — толпа. Царедворцы… Чернь. Грунин подписывает какую-то ведомость. Поднял глаза: «Этих — в расход. Нужна — строгая отчетность. Вы что-то говорили про черные стены? Прошу…» Снова идет впереди, унтер с папкой под мышкой семенит сбоку, дверь, залитый солнцем двор (ни черта никакого солнца нет! Обман, снова блазнит), четверо в черном, еще один — в красной сатиновой рубахе, на шее — две белые пуговицы, отделение с винтовками топчется у стены. Кирпичная, красная. «Вы там что-то про черную?» — улыбчиво смотрит. «Да, про черную, вы не понимаете…» — «Момент. Фельдфебель, зачитайте. — Подмигнул: — С еврейчиком сейчас сыграем…»

— По конфирмации приговора военно-полевого суда…

— Заткнись. Офицер, вели землянички… (один из грабителей).

— А к а ки не хочешь? Полковник, вот этот Шейнкман.

Молодой, типичная иудейская внешность. Вопросов нет… Грунин работает как заправский кат: взял двоих за рукава, отвел в угол. Еще двоих. Тот, что про земляничку, сплюнул под ноги, держится молодцом. Интересно, как поведет себя комиссар… Петля качается в углу — крученая змея, пеньковая… «Грунин, вы ее намылили?» — «Ах, полковник, лишний вопрос. В сухой он повисит-повисит — и, глядишь, оживет. Захлестнется только намыленная, азы дела…» Шейнкман прислушивается, сдали нервишки, проняло комиссара, кишка тонка.

— Ну? Чего под-жид-аем? — улыбка Грунина погана. Ухмылка палача…

— Имею вопрос.

О Боже, он «имеет». Когда они перестанут «иметь»?

— Только побыстрее, уже третьего снимают, ваша очередь вот-вот.

— Почему вешаете? Я военный человек.

— Военный? Вы?

— Зачем ирония? Полковник, вы интеллигентный человек, я же вижу…

Взгляд ровный, спокойный, он не о милости просит, о справедливости.

— Грунин… Расстреляйте его. Ведь Каппель утвердил.

— Странная честность, полковник. Даже с ними мы должны быть честными?

— Честность от слова «честь», капитан Грунин.

Шейнкман улыбнулся:

— Спасибо. Я ведь не грабил золота. Я — комиссар!

— Вы Россию ограбили. Ччерт… Хорошо. Встаньте сюда. — Грунин злится. Возразить нечего.

Залп. Звучный, без эха. И отдельный щелчок. Всё. А страха в его лице не было. Не было страха. Это совершенно невероятно. Невозможно…

— Господин полковник, Каппель ждет.

Да, Каппель уже ждет. Сейчас я объясню ему цель своего приезда. И он поймет. Он скажет: «Я поддержу твой план. Езжай в Омск. Там — два надежных офицера: полковник Волков и войсковой старшина Красильников. Скажешь, что от меня».

— Ты веришь в этого человека? Алексей, отвечай не лукавя.

— Колчак — честный человек. Порядочный человек. Монархист. Не скомпрометирован поражениями и полумерами. Союзники — уверен — поддержат. Остальное — от нас. За успех, Володя…

Что-то обожгло горло. Кажется, чистый спирт. Чистый. Белый. Это очень важно. Это — символ. Мы смотрим в глаза друг другу. У него — серо-голубые, в сталь.