Символ Веры
Шрифт:
– Вот я и говорю, какой в этом смысл?..
Теперь вздохнул Белц. Щелкнул челюстями, разом погасив улыбку, как рубильником щелкнул. Молча добавил к стопке несколько банкнот и откинулся на спинку своего кресла, двойника того, на котором сидел Хольг.
– Это в тебе говорит недостаток опыта, - серьезно вымолвил Мариан, вновь сцепляя пальцы, гремящие золотом.
– Неужели?
– вежливо поинтересовался фюрер.
– Конечно. Как ты думаешь, сколько живут люди в моем деле посредника? Живут, а не просто «работают».
– А мне почем знать?
– Теперь узнаешь. Три года, это при удаче. Тот, кто прокрутился
– Действительно, почему?
– вопросил Хольг, причем не делая даже попытки взять свой «гонорар».
– А потому что происходит это примерно так. Вот есть парнишка, черный, белый, желтый - не важно. Имеет мелкий n'egoce, меняет то на это, а это на то и еще что-нибудь впридачу. Банчит себе, поднимает денежку на жилье, девчонок и прочий мелкий all'egresse. Он при деле и уважении, его знают большие люди и здороваются при встрече. А чего бы не уважать честного барыгу? А потом однажды ему приходит в голову, что денег и уважухи как-то маловато. И парнишка решает, что может прыгнуть повыше. Так вместо честного мелкого жульничества начинаются хитрости с турецким куревом, муравьиными бегами, лотереями и все такое. То есть прет негоция, на которой уже можно поломать ножки.
– Это ты описываешь свой путь к успеху?
– с едва заметным сарказмом осведомился Хольг. Упоминание сломанных ножек ему не понравилось.
– Отчасти. Потому что обычный парнишка обычно прокручивает пару сделок и начинает думать, что поймал фортуну за ... причинное место. И тогда он вписывается в такую, прости господи, коммерцию, где уже не ломают ноги, а сразу убивают. Сразу - если повезет. Мексовский порошок, хлорэтил, оружие и прочие интересные вещи. И его таки убивают. Если повезет. Понимаешь, к чему это я говорю?
Хольг честно поразмыслил над сказанным и честно признался:
– Не очень.
– Мораль здесь простая.
Белц склонился вперед, оперся локтями на стол. От этого движения пиджак сливочного цвета, застегнутый всего на одну перламутровую пуговицу, немного распахнулся. Рубашкой негр пренебрегал, и фюрер ганзы заметил краешек уродливого шрама, начинавшийся от ключицы Белца и уходящий ниже. Явственный след от ожога, слишком ровный для случайного.
– Если не хочешь закончить как черный, белый или желтый парнишка, надо быть очень умным. И всегда помнить, что у окружающего мира есть только одна цель - залезть к тебе в карманы. А ты, соответственно, должен успеть залезть в карман к миру и зашить свой. Нельзя расслабляться, нельзя показывать слабину, ни в чем. У нас хорошее партнерство, меня оно устраивает. Но если я не буду регулярно проверять тебя, чего доброго ты попробуешь прокусить меня. Кроме того, а вдруг получится?.. Сантим к сантиму да копеечкой сверху.
– Интересная философия, - качнул головой Хольг.
– Только вот так и пулю получить можно? Твой сложный подход к жизни могут и не понять.
– Профессиональный риск, - лучезарно улыбнулся Белц.
– Без него никуда. Может таки деньгу приберешь?
– Успею, - сумрачно сказал Хольг.
– Пусть лежит и нервирует тебя, выводит из равновесия. Противоречит, так сказать, жизненной философии.
– Эхммм...
– неопределенно отозвался чернокожий, закидывая ногу на ногу и венчая всю конструкцию
– И?..
– Вот этого не нужно, - холодно и жестко вымолвил фюрер. Очень холодно и очень жестко.
– У нас был четкий и ясный уговор. Я свою часть выполнил.
Белц быстро пошевелил пальцами. Золото на сей раз не брякнуло, а отозвалось высоким и чистым звоном. Из-за сложенных пальцев казалось, что Мариан играет на невидимом детском пианино. Хольгу очень некстати вспомнилось, что у него когда-то было такое же... Старое, из расслаивавшейся фанеры, оклеенное клочками бумажных обоев. На таком понарошку играли его ...
Хольг мотнул головой, отгоняя совершенно не нужное и даже опасное здесь и сейчас воспоминание. Глянул на Белца исподлобья, уже с нескрываемой угрозой.
– Видишь ли, друг мой, - сказал перекупщик.
– Вот с этим у нас возникла некоторая проблема...
– И какого же рода ... эта ... проблема?
– уточнил фюрер, склоняя голову еще ниже.
– Не надо было тебе крошить тех «муравьев» - вздохнул Белц, почти искренне и с явным сожалением.
– Это было необходимо, но все равно - лишнее.
Глава 6
Далеко в ночи кто-то завыл. Тоскливо, страшно и долго, на одном нескончаемом дыхании. Может быть одинокий недобитый волк, а может еще кто - Гильермо никогда не слышал подобного и перекрестился, шепча молитву. Очень уж зловещим показался этот вой где-то в направлении севера. И то, что он был далеким, странным образом добавляло ужаса, искажая вполне материальный звук. Как будто мятущаяся душа скиталась во тьме, изливая злобу и ненависть к живым.
Доминиканец вновь перекрестился, слова молитвы застревали в горле, чего отродясь не бывало.
– О, Иисус, ты благоволил принять страдания и раны ради нашего спасения. В моих страданиях я подчас теряю мужество и даже не решаюсь сказать Отцу Небесному: «Да будет воля Твоя». Но, уповая на Твое милосердие и Твою помощь, я обращаюсь к Тебе. И хотя временами я падаю духом, все же я готов принять все те скорби, которые по воле Провидения выпали на мою долю...
Гильермо умолк, поняв, что механически повторяет слова моления во время болезни, или тяжкого испытания. Однако он не был болен и определенно не испытывал особых ударов судьбы. Если конечно не считать таковым события позавчерашнего дня...
Монах откинул тощее одеяло, некогда шерстяное и толстое, ныне же вытертое до полупрозрачной тонкости. Спустил худые ноги на прохладный каменный пол - в монастыре поощрялись не чрезмерные, но регулярные испытания духа и тела - зябко обхватил себя за плечи. Его знобило. Вой повторился, еще более далекий, почти на грани слышимости, и оттого более зловещий и устрашающий. Волк, точно волк. Но откуда он в местных краях?
Впотьмах Леон промахнулся мимо плетеных сандалий и прошлепал босиком к узкому вертикальному окошку. Монах дрожал, но не столько от вполне ощутимого сквозняка, сколько от общего ощущения неблагополучия. Пожалуй, это было самое верное слово - неблагополучие. Весьма пожилой доминиканец чувствовал странное и непривычное - словно весь окружающий мир нашептывал ему на ухо неслышимую повесть о своих бедах и грядущих испытаниях.