Символ Веры
Шрифт:
– Brevi manu, без проволочек, - внушительно посоветовал гость.
– Вы все узнаете. Со временем.
Глава 7
– Всё же, я убеждена, фроляйн Генриетта, что сказанное Вами - полная чушь, - произнесла компаньонка. Она изъяснялась по-немецки, беглец понимал этот язык с пятого на десятое, но девушка говорила медленно, тщательно выговаривая каждое слово, будто бы закончив длительное обдумывание. Поэтому он разобрал почти
– Неужели?..
– второй голос. Видимо наследницы.
Страшно слушать. Страшно повернуть голову даже на волосок. Один лишь их взгляд, брошенный не в ту сторону... И моторы все ближе - погоня ходит сужающимися кругами, исходя радостными воплями, смехом.
Олег вспомнил лица девушек. У той, что относилась к «обществу» волосы всегда были убраны под темную шелковую сеточку, по самой новой, остро-провокационной моде. А на лице застыла вечная гримаска, в которой смешались усталая брезгливость и скука. Даже взгляд у нее казался каким-то неподвижным, глаза как у игрушки из лучших итальянских магазинов «Bambola». Компаньонка-телохранитель казалась чуть более живой, но именно «чуть», то есть немного. Строго функциональная машина, имеющая ровно столько индивидуальности, сколько позволяет размеренный регламент и внутренний устав службы безопасности картеля.
Впрочем, теперь девушки отнюдь не казались ни куклами, ни даже людьми своего круга. Если бы Олег чуть меньше устал, изголодался и не был ранен, он даже мог бы подумать, что впервые видит настоящих людей без масок. Однако несчастный беглец ничего такого не думал, а просто лежал, затаив дыхание, и слушал.
– Чушь?
– вопросила Генриетта с толикой юмора в голосе. Похоже, компаньонка относилась к самому близкому кругу слуг, которым дозволялось многое, в том числе и отсутствие должного пиетета в речах.
Несколько следующих фраз прозвучали невнятно и совсем непонятно для Олега. Похоже, дамы перешли на какой-то специфический диалект немецкого, судя по всему разговор шел о некой давней шутке, совершенно непонятной для непосвященных. Затем их речь снова стала понятна, хотя и приглушена недалеким рыком автомобилей. Молодежь разгулялась и гоняла, как на американском «родео».
– ... надоело!
– резко бросила Генриетта, как будто продолжая давно начатую тему.
– До смерти надоело.
Короткая ремарка компаньонки утонула в скрипе ветра, зато громко щелкнула зажигалка. Яркий бензиновый огонек прыгнул веселым чертиком, выхватил из сумерек лицо фроляйн Генриетты. Короткие темные волосы, освобожденные от сетки, завивались мягкими полукольцами, красиво обрамляя лицо. Черные глаза блестели, словно выточенные из обсидиана. Олег закаменел - казалось, что не заметить его невозможно, женщины смотрели в его сторону, буквально в упор.
Секунды, пока Генриетта раскуривала длинную, очень тонкую сигариллу, тянулись, будто несчетные годы. Наконец зажигалка погасла. Олег украдкой перевел дух, боясь даже сглотнуть.
– Господи, как все предсказуемо, - тоскливо протянула госпожа.
– Как все надоело... Все эти правила, «традиционное времяпровождение для людей нашего круга».
Последние
– Репутация, - односложно отозвалась компаньонка.
– Noblesse oblige, положение обязывает. Каждый человек является заложником своего сословия.
– О, да, - с неожиданной горячностью выпалила Генриетта.
– Репутация! Обязанность! Присутствовать на скачках, посещать дамские клубы и solennit'e. Выезжать на это вот все ...
Она не закончила фразу, однако спутница поняла. Понял и Олег, резко вспомнив о своем бедственном положении. Нога болела все сильнее, стопу будто жгло открытое пламя, и беглец прикусил губу, боясь застонать.
– Вся жизнь проходит в клетке долга, обязательств, которые были возложены на тебя еще до рождения! И даже t"oten на охоте несчастных людей, которым всего лишь не повезло - теперь и это уже почти обязанность!
– Что поделать, сначала простое времяпровождение, затем мода. потом атрибут должного поведения, - дипломатично ответила компаньонка.
– Хотя относительно клетки долга я бы поспорила.
– О чем здесь спорить, Александра?
– зло вымолвила Генриетта, нервно затягиваясь, сигарилла полыхнула, как маленький факел.
Несколько мгновений девушки молчали. Та, которую назвали Александрой, сменила позу, что-то глухо звякнуло. Очень знакомо звякнуло, оружейно.
– Равноправие, - не совсем понятно сказала компаньонка, наверное опять продолжая высказанную ранее мысль.
– «Равноправие», - с не женским отвращением процедила Генриетта.
– Фальшивое золото! Обманка! Для семьи я такой же актив, как наш пакет ценных бумаг, заводы в собственности или золотые счета в банках Парижа и Дрездена. И все это...
Олег не видел жеста Генриетты, но предположил, что она резко обвела все вокруг.
– ... все это часть большой клетки. Как я устала чувствовать себя ходячим долгосрочным вложением, которое должно окупиться в разумные сроки и приносить дивиденды.
– Боль и безысходность, - на сей раз ядовитый сарказм наполнил уже слова Александры.
– Что?..
– Боль и безысходность, - повторила компаньонка.
– Поясни, будь любезна, - холодно попросила, точнее, приказала госпожа.
– Пожалуй, мне лучше промолчать.
– Настаиваю. И мы забудем об этом сразу по возвращении на станцию.
Девушка с оружием заколебалась. Однако все же заговорила.
– Искренне сочувствую твоему горю, душевной боли и безысходности положения, - сказала Александра.
– Не менее искренне разделила бы с тобой эти чувства, если бы ...
Она вновь помолчала, очевидно собираясь с мыслями.
– Если бы?..
– с вкрадчивой мягкостью повторила Генриетта.
– Если бы твои проблемы не были детским лепетом в сравнении с настоящими тяготами.
Воцарилась тишина, даже автомоторы отдалились и гремели где-то на западе. Наверное на западе, потому что Олег успел основательно запутаться в направлениях и сторонах света. Нога болела страшно, по закушенной губе потекла горячая струйка крови, отдающая противным медным вкусом.