Символ Веры
Шрифт:
Город переливался многоцветием огней, искрил газоразрядными лампами, пылал реками дорог. Электричества здесь явно не жалели... Такой роскоши Гильермо не только не видал, но и представить не мог. На мгновение ему представились сотни тысяч франков, которые ежесекундно растекались по Бейруту в миллионах ипостасей. Вылетали с выхлопами дорогих автомобилей, растворялись тончайшими ароматами парфюмерии, обращались в ослепительный свет реклам. Мир безумных трат и удивительных вещей.
Гильермо приложил ладони к стеклу. Казалось, что едва ощутимая вибрация проникает даже через прозрачную броню - то билось громадное сердце города, что не засыпал ни на мгновение, днем ли, ночью
Можно открыть стеклянную дверь и выйти на балкон, окруженный низкой оградой из причудливо изогнутых чугунных форм. Кажется, такой стиль назывался «итальянским», однако Леон не был уверен. Но открывать двери и окна ему строго запретили. Франц - так звали лысого помощника в очках - самолично следил за прочностью и состоянием всех замков и петель, не доверяя охране.
Гильермо отвернулся от окна, прошелся по «императорскому» номеру, втянул запах свежего цветочного букета - его обновляли дважды в день. Было уже поздно, хотелось спать, но Леон никак не мог себя заставить улечься в кровать - в ней можно было потеряться среди шелковых складок. Человек, полвека спавший на деревянном топчане, под тонким одеялом, чувствовал себя здесь предельно неуютно. Гильермо предпочел бы улечься вообще на полу, благо ковер по мягкости и уюту превосходил тощие тюфяки его родной обители. Но было в этом что-то неправильное, показное, сродни фарисейству. Половинчатый отказ от роскоши.
Леон взял со стола библию - не старенький томик, который сопровождал его уже двадцать лет в трогательном сбережении, но роскошное издание, обтянутое русским сафьяном, с золотыми обрезами и закладками из тончайшего шелка. Гильермо открыл книгу наугад и прочитал:
«Как возвестил устами бывших от века святых пророков Своих, что спасет нас от врагов наших и от руки всех ненавидящих нас…»
Монах немного поразмыслил над прочитанным и попробовал еще раз.
«И помолились и сказали: Ты, Господи, Сердцеведец всех, покажи из сих двоих одного, которого Ты избрал принять жребий сего служения и Апостольства, от которого отпал Иуда, чтобы идти в свое место. И бросили о них жребий, и выпал жребий Матфию, и он сопричислен к одиннадцати Апостолам.»
Гильермо со вздохом закрыл библию и аккуратно положил ее обратно на стол, поближе к прозрачному кувшину с цветами. В Книге есть ответы на все вопросы бытия… но иногда их слишком трудно прочесть. Нужно будет обсудить с всезнающим Морхаузом, как можно истолковать эти строки применительно ко дню сегодняшнему…
Все-таки надо пересилить себя и постараться заснуть. Завтрашний день обещал стать богатым на события, а Франц уже не раз деликатно указывал на недопустимость некоторых манер будущего понтифика. Например, зевать и вообще как-либо демонстрировать недосып.
Но как, во имя Господа, можно по-человечески заснуть на этом ложе, которое приличествует скорее для складирования куртизанок?!
Устыдившись гневной мысли, Гильермо перекрестился. Чего бы ни ждал от него Всевышний, Леон явно не оправдывал ожиданий. Значит, следует укрепиться духом и превозмочь. Поглощенный этими благочестивыми размышлениями он не услышал щелчок открывающегося замка.
– Смена охраны, господин Леон, - вежливо сказал человек в темном костюме, один из двух. Третьим был ливрейный слуга с подносом и чашкой.
Гильермо уже привык к подобному обращению. Учитывая его неопределенный статус, слуги и большая часть сопровождения пользовалась нейтральным оборотом «господин», более подходящим мирской особе.
– Простите, нам следует проверить запоры, - с той же казенной вежливостью сообщил второй охранник. Первый прошел вдоль застекленной стены с выходом на «итальянский» балкон. Его пальцы в белых нитяных перчатках скользили по медным ручкам на рамах, проверяя состояние замков.
– Не желаете ли чаю?
– вежливо спросил второй и локтем чуть подтолкнул слугу с подносом. Чашка дымилась, издавая приятный аромат свежезаваренного чая.
– Господин Франц заметил, что вы плохо спите, - сообщил черный костюм.
– И порекомендовал угостить вас особым «сбором русских князей», он укрепляет нервную систему и улучшает сон.
Слуга сделал еще шаг. Его руки чуть заметно дрожали. Со стороны это было почти не заметно, но серебряная ложечка позвякивала о тончайший фарфор. Звук получался исчезающе мягким, как будто вдали звенели небесные колокольчики. Гильермо подумал, что слугу следует благословить хотя бы добрым христианским словом. Тот, наверное, растерялся, оказавшись в обществе понтифика (пусть и будущего), так что несколько добрых слов здесь не помешали бы. Только вот что именно следует говорить в таком случае?..
– Благодарю вас, я не хочу пить, - как можно более вежливо сказал Леон.
– Я благодарен за заботу о ... моем сне.
– Укрепляет нервную систему... улучшает сон...
– слуга с подносом повторил слова охранника. С голосом у него тоже было что-то не то. Дрожащее, неуверенное блеяние, честно говоря.
Гильермо стало очень жаль бедолагу. Может, слугу только что приняли на службу?.. В конце концов, это просто жестоко – направлять неопытного человека в «императорские» апартаменты. Тот наверняка думает, что столкнулся с очень важной особой. Откуда ж ему знать, что важная особа совсем недавно ела с деревянного блюда и пила колодезную воду из простой глиняной кружки.
– Благодарю, - не желая обижать человека, Гильермо взял чашку. Пить ему не хотелось, кроме того чай был слишком горячим, а монах не любил кипяток.
– Я выпью чуть позже, - сказал Леон, надеясь, что непрошеные гости вот-вот уйдут.
– Франц настаивал, чтобы вы попробовали этот чай, пока он еще свежий. Это необходимо для лучшего усвоения полезных веществ, - настоял охранник. Его напарник тем временем открыл замок на застекленной двери. Сквозь приоткрытую щель проник не по сезону холодный ветерок, смешанный с ночным гомоном и шумом Бейрута.
– Спасибо, я выпью позже, - непреклонно повторил Гильермо, который, конечно, был человеком смиренным, однако не любил, когда на него начинали давить по непонятному поводу. Получилось резковато, но горячая чашка начала ощутимо печь пальцы. Монах ждал, когда же нашествие закончится, чтобы, наконец, поставить ее куда-нибудь. На стол не хотелось - полировка сверкала, будто чистейшая водная гладь под утренним солнцем. Температура убила бы это произведение искусства в пару секунд.
Слуга поджал губы, его руки дрогнули совсем явственно, в глазах мелькнул неприкрытый страх. Гильермо понял, что, скорее всего, нарушил какие-то строгие нормы этикета, совершенно непростительные для постояльца. Однако упрямство и раздражение пересилили чувство неловкости. В конце концов, он не просил ни этого номера, ни отеля для королей и магнатов. И грандиозную кровать... И чаю тоже не просил!