Символ Веры
Шрифт:
К горлу подступил горький комок, рот наполнился кислой вяжущей слюной. К сожалению, за последние часы Леон слишком хорошо познакомился с этими симптомами. Боскэ развернулся к вагонной двери, стекло на которой давно было выбито и заделано вездесущим целлулоидом. Попытался открыть ее и не нашел ручку.
От горечи, казалось, заломило даже зубы, Гильермо тяжело хватал воздух ртом, вслепую дергая и расшатывая дверь, пока случайно не нащупал запор. Самый простой, из веревочной петли. накинутой на гвоздик. Монах вырвался из вагона, аки еврей из фараонова плена и с мучительным стоном повис на ограждении, сдерживая приступ тошноты.
Ритмично
Горечь отступила, спустилась в пустой желудок и засела там, источая кислоту, как при сильнейшей изжоге. Однако это уже можно было терпеть. Гильермо оперся на ограждение площадки и принял относительно вертикальное положение, привалившись к вагонной стенке. Странно, однако почему-то здесь никого не было. Вдвойне странно, учитывая общую забитость поезда, где кое-кто ехал даже на крыше. Только сейчас монах вспомнил, что не закрыл за собой дверь и, наверное, кто-то обязательно тому возмутится. Но словно в такт его мыслям, дверь хлопнула, закрываясь под крепкой рукой.
– Не спится, поп?
– пробасил кто-то сзади и сбоку от Боскэ.
Гильермо обернулся, машинально прикрываясь локтем, словно ожидая тумака. Сначала он не узнал говорившего - темную тень под навесом площадки. И голос показался незнакомым - французский, но с гулким бочкообразным акцентом. На мгновение Леону показалось, что вернулся с того света Андерсен, и монах вцепился в ограждение побелевшими пальцами, ожидая увидеть выходца с того света.
Мимо пронесся фонарь - поезд без остановки проскочил полустанок или переезд. В тусклом сполохе бледного света Гильермо узнал широкую физиономию, поросшую кирпичного цвета щетиной. Из-за въевшегося в кожу загара и небритости лицо казалось смуглым, почти черным. Один из солдат Хольга, кажется Максвелл. Или как правильно стоит именовать его ... спутников? Солдат - это что-то армейское, а у мелкой банды, что нанял Франц, армейского было разве что истрепанное снаряжение. И это еще большой вопрос, кто кого нанял...
– Я говорю, не спится, поп?
– повторил рыжий, на сей раз уже с явным раздражением.
– Д-да, - отозвался Гильермо.
– И мне тоже, - вздохнул вполне мирно Максвелл.
– А почему?
– неожиданно сам для себя спросил Боскэ.
– Башка болит, - горько вымолвил англичанин.
– Да ты присядь, чего торчать зря...
И словно подавая пример, Кирнан Максвелл опустился седалищем прямо на металлическую площадку, привалившись к частой ограде. увенчанной голыми перилами. Деревянные планки с них сняли давным-давно. А судя по глубоким царапинам, пытались спилить и железо.
Гильермо с подозрением посмотрел себе под ноги.
– Слышь, поп, ты и так грязный, как чучело, - хмыкнул Кирнан.
– твоими тряпками только пол в борделе мыть. Садись! Как говорит наш босс - в ногах правды нет. Хотя глупо звучит... Но забавно.
Боскэ не хотел садиться на замызганную площадку, однако еще больше опасался вызвать неудовольствие собеседника. Поэтому он последовал рекомендации и даже вытянул ноги, упираясь носками в стенку вагона. Сидеть оказалось на удивление приятно, гораздо
Перестук колес больше не казался настойчивым громыханием, теперь он скорее успокаивал, будто перекатывающиеся на нитке бусины четок. Хотя ночь истекала жаром, ветерок овевал площадку, так что здесь было почти прохладно. И никого рядом, один только рыжий бандит.
– Куришь?
– приглашающее движение Максвелла Гильермо скорее угадал, чем заметил. Покачал головой - дескать, нет. Спустя пару мгновений спохватился, что рыжий видит в темноте наверняка не лучше самого Леона и сказал торопливо:
– Нет, благодарю...
– И правильно, - непонятно отозвался Максвелл, чиркая зажигалкой. Скверная, набитая в кустарной мастерской сигарета из самого дешевого табака никак не хотела загораться, так что Кирнану пришлось коптить ее на огне бензиновой «зиппы» секунд пять-шесть. Красноватый огонь высветил лицо англичанина, искаженное нездоровой судорогой, мокрое от пота, несмотря на сквозняк.
– Вам ... плохо?
– спросил Гильермо. Снова неожиданно для самого себя, сработал инстинкт слуги Божьего, чей удел - нести облегчение страждущим.
Максвелл, наконец, запалил сигарету, щелкнул крышкой зажигалки. Заметил, как будто не расслышав прежний вопрос:
– А бензинчик-то дешевеет... Этак нефтяники скоро накрутят хвост угольщикам...
Боскэ сжал челюсти, укоряя себя за неуместную инициативу. Это был не его мир, и здесь действовали совсем иные правила. Не следовало лезть со своими предложениями, испытывая судьбу...
Сигарета пахла странно, непривычно для Боскэ, который вообще редко видел курильщиков. Сладковатый терпкий запах повис на площадке, забивая даже паровозную гарь. Более опытный человек сразу понял бы, что в сигарете обычный табак мешался с совершенно иными ингредиентами, причем в очень нездоровой пропорции.
– Да, плохо, - лаконично сказал Кирнан, когда Леон совсем уж было убедил себя держать рот на замке и молчать во что бы то ни стало.
– Голова болит, - добавил рыжий еще немного погодя.
– И таблетки закончились. Вот, курю...
Он махнул рукой так, что тлеющий огонек описал полукруг. Несколько темно-красных крупинок просыпались и погасли на ветру. Кирнан шепотом выругался. Боскэ вздрогнул.
– Не боись, поп, не тебе, - мрачно успокоил рыжий.
Поезд поворачивал, следуя за полукружьем рельсовой нити. Так что теперь с площадки можно было рассмотреть передние вагоны и паровоз, освещенный оранжевыми путевыми фонарями.
– Сильно?
Гильермо и сам не мог понять, зачем он поддерживает этот ненужный разговор в странном месте с явно и, безусловно, опасным человеком. Но ... он не мог остановиться. Боскэ никогда не был знатоком человеческих душ и не мог сказать, что изощренно разбирается в людях. Однако он чувствовал страдание, разлитое в воздухе на вагонной площадке, словно тягучее липкое масло. Застарелую тяжкую боль, и телесную, и духовную.
Максвелл как будто почувствовал эту искренность, соучастие стороннего человека, готового разделить боль случайного попутчика. Случись это в иных обстоятельствах, англичанин, не тратя слов, просто отвесил бы затрещину любопытному проныре. Это было в порядке вещей по правилам его мира войны и боли, где каждый за себя, а проявление слабости - лишь повод для агрессии.