Синдикат
Шрифт:
– Ну, ему так полагается... – сказал Ной Рувимыч. – Вы узнали его?
– ...что-то очень знакомое в лице...
– Это Кюхельбекер, – продолжал он спокойно, – пылкий Кюхля... Вот он и восторгается каждым заказом. А соседний столик, взгляните, обслуживает Дельвиг... Этот поосновательней будет... Образ другой... А вы, ай-яй-яй, и Пущина не узнали – там, на входе, в гардеробе?
Я оглянулась. Да, это был высший класс воссоздания стиля эпохи, ее персонажей.
Собственно, ресторанов и клубов, имитирующих обстановку и мебель девятнадцатого столетия, было по Москве немало, и клуб “Лицей” отличался от прочих только тем, что в подлинных
– ...А у нас в Иерусалиме, – сказала я, обреченно придвигая поближе тарелку с гречкой, – на античной улице Кардо есть ресторан римской кухни. Там прямо на входе посетителям выдают лавровые венки и тоги, вы ложитесь на скамьи и пируете, лежа на боку, как древние римляне... Здесь как-то недодумано на сей счет. Ной Рувимыч усмехнулся:
– В том смысле, что неплохо на входе выдавать гостям цилиндры, трости и прочие аксессуары эпохи? Помилуйте, здесь не балаган, сюда ведь серьезные люди приходят... великие сделки заключаются, старые империи рушатся, новые создаются...
(В ту минуту я была уверена, что он шутит)
– А Сам? Он кто – владелец заведения? – спросила я. – Как он гримируется? Под свой канонический облик? – и кивнула на противоположную стену, где в тяжелой тусклопозолоченной, “правильной” – ай молодцы, дизайнеры! – раме висел знаменитый А.С. Пушкин работы Кипренского: “Себя как в зеркале я вижу...”... – Кстати, замечательная копия...
– Это не копия, – мягко проговорил он... Я рассмеялась.
– Ну, уж позвольте, Ной Рувимыч... Акварели, возможно, – да, и Бруни – чем черт не шутит... но подлинник Кипренского должен благополучно висеть в Третьяковке...
– Должен, должен... – покивал Клещатик добродушно... – Но я ведь чаще хожу обедать в “Лицей”, чем в Третьяковку, при всем моем уважении к музеям... так что мне сподручней, чтобы он здесь висел... Вы только не расстраивайтесь, не огорчайтесь, а то вся ваша диета пойдет насмарку... Кстати, как наша гречка?
– Превосходна, – пробормотала я...
– Ну вот и славно... Повару дадим премию... – он взглянул на часы. – Однако к делу... Я счастлив видеть вас на этом, весьма важном месте. Скажу откровенно: просветительская работа Синдиката во всем, что касается наших традиций и религии, конечно, очень важна – этим, если не ошибаюсь, занимается Изя Коваль, мой давний приятель. Я готов и в этом направлении пожертвовать Синдикату толику своих бесчисленных идей... Например, меня страшно интригует такая темная и трагическая страница нашей истории, как потерянные колена израилевы... Что вы, кстати, думаете о них?
– Признаться, я как-то... Да что о них думать-то? Ведь их давно уже нет...
Он таинственно улыбнулся, покачал головой...
– Вот видите, а ведь это – одна из великих загадок человеческой истории... И если мы не попытаемся...
– Ной Рувимыч, – сказала я нетерпеливо. – Что там загадочного? Страна, проигравшая
Мне был скучен этот многозначительный разговор ни о чем, и я пыталась понять – зачем Клещатик его затеял и к чему приплел эти несчастные, давно затерянные и растворенные среди иных племен колена? К чему? Но тема эта, видимо, была вводным словом, вступлением. Я ждала основной речи, ради которой меня сюда и привели.
– Но Бог с ними, с коленами... вернемся к нашим баранам. Так вот, история, традиции – это правильно, это хорошо, но – искусство? Разве искусство меньше значит в деликатной работе с восходящими?
Ной Рувимыч говорил и при этом ловко орудовал пятью, по крайней мере, вилочками, ножами и какими-то нептуновыми трезубцами. Хорошо, что заказала гречку, вскользь отметила я, и не только в диетическом смысле.
– Праздники, привлекающие тысячи и тысячи народу – вот наша цель!
– Зачем? – кротко спросила я.
Он уставился на меня с искренним удивлением.
– Зачем?! Но разве сердце ваше не наполнится гордостью при виде древних Ханукальных светильников, зажженных в Кремлевском дворце съездов?
– Вы просите погрома? – так же кротко, но с искренним любопытством спросила я.
– При чем тут погром! Послушайте, дорогая, у вас какие-то стародавние представления о России. Это объяснимо, конечно: когда вы уезжали в девяностом, в воздухе действительно пахло всякими неприятностями... Но сейчас Россия стала поистине демократическим государством...
Я проглотила еще одну ложку гречневой каши. Видит Бог, эта диета доктора Волкова требовала от пациента колоссального мужества.
– Ной Рувимыч... – сказала я. – На мой стол ежеутренне кладут пачку вырезок из российских газет, этим занимается специальный человек. Каждое утро я читаю своеобразные новости, несколько однобокие, правда, – этого демократического государства. Подожженные синагоги... оскверненные кладбища... ну, и прочие мелочи еврейских будней великой страны.
– Вы не правы! – воскликнул он горячо. – То есть правы в чем-то, без сомнения. Но и то правда, что наш мэр стоит на страже законности. И вот уже много лет мы проводим наши праздники в самых престижных местах столицы!
Он подозвал Кюхельбекера, тот прискакал, Клещатик молча как-то щелкнул пальцами, что-то нарисовал в воздухе, – юноша пылкий через долю минуты примчался с бутылкой вина. Ной Рувимыч с досадой поглядывал на мою тарелку, все еще полную, что лишало его возможности предупредительно спросить: – еще гречки?
У меня же мгновенно испортилось настроение. Я понимала, я уже понимала все его строительные и дипломатические усилия: праздники официально числились за моим департаментом, то есть технически относились к моему бюджету. А я бы предпочла тратить бюджет своего департамента на другие цели.
– Я принесу вам кассету нашего прошлогоднего Праздника Страны. Мы проводили его в Лужниках. Грандиозное зрелище! Семь тысяч народу! Мы с Эсфирь Диамант специально написали песню – “Скажи мне душевное слово”... – Она исполняет ее довольно часто... Стихи наши, совместные... Не приходилось слышать?