Синдром
Шрифт:
— Что с тобой? — обеспокоенно поинтересовалась Эйдриен, но Лью лишь покачал головой и отвел глаза.
Макбрайд уже было решил, что все сомнения относительно воспоминаний и их правдивости ушли в историю. Он думал, что докопался до истины. Он — Льюис Макбрайд — и точка. Только все не так просто: он никогда уже не будет до конца уверен в том, что помнит, — вот что отнял у него Опдаал.
Кондуктор объявил их остановку, и трамвай притормозил. Впереди появились широкая платформа и пластиковый навес со скамейками, на которых сидели ожидающие. Дети громко прощались друг с другом и вскакивали с мест. Ребятня собиралась
— Приехали, — проговорил Лью. Поднялся с места и нажал резиновую кнопку, открывающую заднюю дверь. Вскоре Макбрайд с Эйдриен оказались на улице, и он стал задаваться вопросом, не совершают ли они непоправимую ошибку.
По обе стороны дороги стояли бесстрастные старые дома: разномастные особняки швейцарских промышленников, банкиров, адвокатов, а также эмигрантов, которые поселились здесь, спасая капитал от налогов. Перед каждым зданием мерзли два-три платана, упрямо дожидаясь прихода весны.
Эйдриен с Макбрайдом, склонив головы, шли навстречу ветру — дуло с озера, мелкие, жгучие, точно искорки, снежинки метались в воздухе.
Они прошли три квартала, и теперь оставалось просто завернуть за угол. С каждым шагом в груди у Макбрайда все замирало, а сердце бешено колотилось. Точно штангист перед последним, решающим рывком, он вообще не дышал — просто выжимал из себя все до последней капли, лишь бы довести начатое до конца. В голове происходила бесконечная дискуссия: либо Институт на месте, либо нет. И призом в этом диспуте было здравомыслие.
И — вот оно, здание. Такое же, каким его запомнил Макбрайд: трехэтажная гранитная постройка с цветастыми ящиками, пышной вечнозеленой растительностью и сочными можжевельниками; тяжелая дверь с кольцом в форме львиной головы; фрамуга из освинцованного стекла; маленькая латунная табличка с названием Института и видеокамера внешнего слежения над головой. Льюис держался на расстоянии — он даже не стал переходить улицу, лишь бы не попасть в поле зрения всеведущего объектива.
Его терзали сомнения и дурные предчувствия. Неожиданно идея отправить вперед Эйдриен показалась сумасбродной.
— Мне опять кажется, что наш план не так уж и хорош, — сказал Макбрайд. — Может, лучше передумаешь?
Эйдриен покачала головой и приосанилась: она, Скаут, всегда готова и собранна.
— Мне выпал жребий, отступать поздно. Хотя бы попробую зайти.
— Давай просто позвоним ему. Еще не все потеряно.
— Не надо искать легких решений. При желании он просто бросит телефонную трубку, и все. А так у меня будет возможность взглянуть ему в глаза.
— Если не вернешься через пятнадцать минут, — пообещал Макбрайд, — я захожу. И в руках у меня будет не карниз.
Эйдриен кивнула.
— Эрик Бранч, Эрик Бранч, Эрик Бранч, — повторила она и, развернувшись, направилась к двери.
Макбрайд засек время: 14.36.
Он заставил себя посмотреть на здание. Проводил Эйдриен взглядом: вот она звонит в дверь, ей открыли, в проеме мелькнула какая-то женщина, и его спутница исчезла внутри.
Макбрайд начал замерзать. На улице холодало, а время не просто замедлилось — оно застыло, будто минуты тоже способны замерзать на морозе. Льюис стоял, прислонившись
Внезапно Льюису расхотелось встречаться с Опдаалом. Отчего-то, когда Макбрайд смотрел на это здание, в нем начинали просыпаться первобытные инстинкты, словно он открыл глаза среди ночи и увидел извивающуюся на полу спальни змею. Страх зарождался в самых потайных уголках его сознания, там, где не существует логики и действуют только законы борьбы за выживание.
И тут он вспомнил все: вспомнил приснившийся ему днем кошмар и неожиданно понял, кем был человек без лица. В тот день Льюис поехал в Институт, чтобы переговорить с Опдаалом, и на него внезапно напали — какой-то человек с аэрозолем в руках. В памяти возникли облачко брызг, удар лицом об пол и нескончаемая поездка в машине «скорой помощи». Действие наркотика стало ослабевать, и колеса каталки захрустели по гравию — они прибыли на место.
Затем операционная, где Гуннар Опдаал — крупный норвежец в хирургическом халате и шапке — направил фонарик ему в глаза. У операционного стола располагался монитор, на котором Макбрайд видел крупным планом свое равнодушное парализованное лицо, а потом медсестра начала снимать с него кожу, точно кожуру, оттягивая ее все выше и выше, пока лицо не исчезло. Крик вырвался из горла и, дойдя до искусственной трахеи, превратился в тихое бульканье, а рядом сопела машина, вдыхая и выдыхая за него воздух. Льюис попытался закрыть глаза и не смог, и сквозь весь этот кошмар до него донесся голос Опдаала: «Ты очень храбрый».
Храбрый?
Макбрайд поежился и взглянул на часы. 14.48 — прошло двенадцать минут. «Что же она медлит? Ей уже давно пора быть здесь, если только у Опдаала нет ее фотографии. Конечно, нет, если только…» 14.49.
«Черт», — пробормотал он и бросился к зданию Института.
Макбрайд был уже на полпути к парадному входу, когда двери открылись. Замедлив шаг, Льюис расправил плечи и попытался принять непринужденный вид. Эйдриен стояла в дверях и разговаривала о чем-то с женщиной в зеленом костюме, то и дело улыбаясь. Незнакомка перевела настороженный взгляд за спину собеседницы и уставилась на Макбрайда. Гостья еще раз кивнула и, жестикулируя, что-то принялась объяснять: глаза горели, и время от времени на ее оживленном лице проскальзывала белозубая улыбка. Наконец Эйдриен развернулась и, плавно вскинув руку в прощальном жесте, спустилась по ступеням. Дверь закрылась.
— Что произошло? — спросила она.
— Пошли отсюда! — отрезал Макбрайд.
Ему не терпелось узнать — в Институте ли Опдаал. Теперь Льюис почти жаждал его смерти — но только не в присутствии Эйдриен. Макбрайд взял ее под руку и торопливо направился к трамвайной остановке, и лишь когда они оказались под навесом из оргстекла, решился спросить:
— Он там?
Эйдриен нахмурилась и проигнорировала вопрос.
— Как ты взвинчен.
— Он там?
— Успокойся. Что с тобой?
— Мне тяжело дались последние четверть часа, — саркастично заметил Лью.