Синдром

Кейз Джон

Так и было. Макбрайд действительно вспотел, хотя волнение или испуг не имели к этому никакого отношения. Все это время он не оставлял попыток освободиться, совершая еле заметные движения. Такие трюки легко проделывал Гудини, его кумир — тот вылезал из смирительных рубашек регулярно. Еще в детстве, мальчишкой, Лью старался ему во всем подражать и даже пытался уговорить родителей подарить ему на двенадцатилетие смирительную рубашку. (Впрочем, в итоге согласился на скейтборд.) На практике повторить фокус ему не удалось, хотя в теории Льюис хорошо

знал, как это делается. Правда, он прекрасно понимал, что знать и сделать — совсем не то же самое.

— Если ты боишься, что я тебя убью, так успокойся — мне это не нужно, — заверил Опдаал, стряхивая на пол очередную порцию пепла. — Кое-что, разумеется, с тобой все-таки придется сделать. — Он усмехнулся: — Мы воссоздадим копию «Х. М.». Ты ведь помнишь тот случай?

Макбрайд помнил. И при мысли о такой перспективе к горлу подкатила тошнота.

— Да ты весь дрожишь! — Хирург снова пристально уставился на сидящего перед ним человека. — И впрямь дрожит! Вы только посмотрите! — И захохотал, пародируя громкий пьяный гогот.

Льюис действительно дрожал. Он терял контроль над моторикой — попытки освободиться из парусиновой рубахи, крепко стянувшей его руки на груди, давались нелегко. Фокус, насколько Лью знал из книги о знаменитом фокуснике, в теории был довольно прост. В момент, когда надевалась смирительная рубашка, трюкач должен максимально расширить тело: набрать полную грудь воздуха, напрячь мускулы и расставить локти как можно дальше от ребер — насколько позволят «тюремщики». И тогда, уже в рубашке, фокусник расслаблялся и начинал протискиваться в освободившееся пространство. Гудини проделывал этот номер, болтаясь на веревке на высоте десятиэтажного здания. Впрочем, на то он и Гудини.

— Несчастный случай на производстве, — напомнил Опдаал. — Хрестоматийный пример! Металлический стержень угодил старику прямо в голову — как в анекдоте про стрелу и яблочко, только по-настоящему. И, думаю, тебе не надо напоминать, что несчастный выжил. Хотя после травмы в его мозгу перестали откладываться долговременные воспоминания. Каждый день жена называла ему свое имя, и каждый день он знакомился с ней заново. То же самое с родителями и друзьями. — Хирург явно забавлялся. — Представляешь, я буду рассказывать тебе изо дня в день один и тот же анекдот, и ты каждый раз будешь над ним смеяться. И тебя это нисколько не будет угнетать. Нисколько! Ты превратишься в простодушного ягненка, потому что каждый день окажется для тебя, — лицо рассказчика просияло, — совершенно новым!

Правая рука Льюиса почти высвободилась, и он спросил:

— Что такое «Иерихон»?

Собеседник поразился:

— Ого! Да ты даром времени не терял, как я погляжу.

— Что это?

Хирург затянулся и выпустил столб дыма. Затем кивнул Макбрайду.

— Пытаешься освободиться? — Не получив ответа, Опдаал состроил презрительную гримасу и сказал: — Что ж, удачи.

Оттолкнувшись от стола, норвежец подошел к окну, посмотрел на падающий снег, а потом задумчиво бросил через плечо:

— «Иерихон»…

Ладно, утром ты все равно забудешь. — Опдаал стал вышагивать по комнате, описывая большой круг против часовой стрелки. — Ты не знаешь… Не имеешь ни малейшего представления, зачем все это создано. Институт и клиника — гораздо большее, чем может показаться. — Он помедлил, задумавшись о чем-то. — Можешь назвать это место перекрестком «реальной политики» — с ее точным расчетом и силовым подходом к решению задач — и «реальной медицины». Здесь — та точка, где они сходятся.

Локоть Макбрайда застрял в изгибе рукава. Еще немного, и…

— Моя обязанность как хирурга — вырезать больную ткань. У Института та же задача, только в масштабах государства.

— Иными словами, вы убиваете людей.

— Мы удаляем раковые опухоли.

— Такие, как Нельсон Мандела? — спросил Макбрайд и облегченно расслабился, когда его правая рука свободно повисла внутри рубашки.

Норвежец остановился и взглянул на пленника:

— Не только Мандела. Мбеки и Туту скоро тоже отправятся в негритянский рай. Они все соберутся в Давосе — пообщаться. И я тоже приеду — люблю зрелища.

Неожиданно прояснилась конечная мишень «Иерихона». Операция нацелена на то, чтобы смести подчистую все чернокожее руководство Южной Африки, устранить одним ударом отца-основателя страны, действующего президента и «нравственное самосознание» республики.

— Ты не в своем уме, — проговорил пленник.

— Забавно слышать подобные заявления от человека в смирительной рубашке.

«Не надолго», — подумал Льюис, правой рукой вытаскивая из рукава левую.

— Как тебе вообще такое в голову пришло?

Опдаал пожал плечами:

— Если у пациента нарыв, врач берет ланцет и вскрывает гнойник. Приблизительно этим мы здесь и занимаемся. — Увидев, что Макбрайд нахмурился, и неправильно истолковав перемену на его лице, Опдаал пояснил: — Считай это лечебным «кровопусканием». Искра в Давосе отзовется взрывом в Кейптауне.

— А Кальвин Крейн?

Норвежец не сумел скрыть удивления.

— Да ты опасен, — сказал он, снова усаживаясь в кресло за письменным столом. — Мистер Крейн превратился в препятствие для нас: у него возникли некоторые возражения либерального характера относительно мишеней «Иерихона» и кое-какие этические соображения, связанные с инвестициями. Короче говоря, он стоял на нашем пути… Некоторое время.

— О каких инвестициях идет речь?

Хирург пожал плечами и отвел взгляд.

— Ни Институт, ни клиника не окупаются, а потому приходится как-то выкручиваться.

— И?…

— Мы купили платиновые фьючерсы — довольно много.

Макбрайд нахмурился.

— Только между нами: Южная Африка вот-вот войдет в период крайней нестабильности, — поведал собеседник. — И тогда мы сможем рассчитывать на резкий скачок цен на платину. Институт получит значительную выгоду, а с новыми средствами расширится его влияние. И соответственно мое тоже.