Синдром
Шрифт:
— Никки завещала мне некоторую сумму. Я могу взять оттуда.
— Это не главное.
— Нет же, я обязательно заплачу.
— Эйдриен, я о другом.
— Эдди, я настаиваю.
Бонилла выждал несколько секунд и сказал:
— Я собирался спросить, сколько ты планируешь потратить на расследование.
Та замялась, внезапно смутившись.
— В тысячу уложимся?
Бонилла рассмеялся.
— Я просто дурачусь! Возьму только на расходы. — Детектив оборвал запротестовавшую собеседницу: — Так что известно о клиенте?
Девушка рассказала то, что знала: имя, адрес,
— Номер карточки соцстрахования?
— Не в курсе, — ответила Эйдриен, — но я видела дипломы.
— Что ты видела?!
— Его дипломы.
— Ты додумалась пойти к нему?
— Угу, — печальный вздох на другом конце провода.
— Зачем? Чтобы дух из него вышибить?
— Да.
— Что ж, больше так не поступай.
— Не буду.
— Пообещай.
— Обещаю.
— Ну, смотри, — предостерег Бонилла. — Ладно, где учился наш ненаглядный?
— В Брауне. А потом защитил докторскую в Висконсине по специальности «клиническая психология».
— В каком году?
— Не помню.
— Не важно. — На линии стало на время тихо. Наконец Бонилла сказал: — Дай мне пару дней.
И повесил трубку.
Глава 12
Дюран ощутил напряжение в воздухе за миг до того, как раздался звонок, и подумал: «Телефон». Затем аппарат зазвонил — и доктор вздрогнул, сам того не ожидая. Хлопнув по кнопке «mute» на пульте — «немой просмотр», он поднял трубку.
— Мистер Дюран?
Голос принадлежал женщине, вежливый, официальный. Наверное, опять что-нибудь продают, хотя держит дистанцию — вряд ли.
— Да?
— Это Эйдриен Коуп.
«А— а… — Дюран сник и подумал: — Эта женщина себя не контролирует, не принимай близко к сердцу», — а сам ответил:
— Добрый день. — И затем, после короткой паузы: — Чем могу быть полезен?
— Я бы хотела зайти и поговорить, если не откажете в любезности.
В любезности? Он вспомнил, как эта фурия ворвалась в квартиру и раскричалась, когда де Гроот сидел в соседней комнате. «Ах ты, подлец! Ты ее убил!»
— Не знаю, — сказал Дюран. — Не думаю, что это хорошая мысль.
— Я всего на несколько минут, — пообещала та. — Мне бы хотелось поговорить о Никки.
Доктор внутренне содрогнулся.
— Просто не уверен, что мы чего-нибудь этим добьемся.
— Прошу вас. Я ненадолго, мне правда станет легче.
Психиатр задумался, тишина становилась напряженной. Может, она хочет извиниться за свое поведение или расспросить его о проблемах сестры? Если они переговорят, возможно, ее душевная рана заживет. «Тем, кто потерял близкого человека, — подумал Дюран, — всегда тяжело. Они склонны обвинять в трагедии себя и нуждаются в утешении».
— Всего на пару минут, — настаивала собеседница.
Врач тяжело вздохнул:
— Приходите.
— Замечательно. Когда вам удобнее? — Голос вновь звучал официально, с профессиональной деловитостью.
— Сейчас взгляну, — ответил Дюран и открыл ежедневник, где записывал время сеансов с клиентами. — Можно встретиться завтра днем. В два часа вас устроит?
В тот вечер он заказал на ужин пиццу с четырьмя видами сыра и артишоками, собираясь
Просматривая программу, Дюран чувствовал почти физическую общность с командой; он пригнул голову, когда парусник достиг буя и начал разворачиваться. Движения команды казались впечатляюще быстрыми и плавными на судне, которое так резко кренилось, что вода заливала корму.
Пицца лежала на тарелке нетронутой — регата захватила все внимание Дюрана. Брызги пены вздымались под выступающим носом судна, хлопали вялые паруса и тут же натягивались, когда яхта ловила ветер. Джеффа пронзило столь страстное желание быть там, что он не смог бы вымолвить ни слова, если бы с ним заговорили. Его наполняло какое-то особое чувство. К своему удивлению, психотерапевт обнаружил, что повторяет движения матросов, как бы предугадывая их. «Как собака, которая бегает во сне», — подумал он.
«Откуда берется столь странное чувство?» — удивлялся Джеффри. Все было так знакомо: плеск и журчание воды, движения команды, канаты, паруса, привкус соли и искристое небо. Дюран в точности знал, что делает команда и что сделает в следующий момент до того, как это на самом деле происходило. Он предвидел каждое перемещение галса, точный момент, когда менялась инерция корпуса, ветер наполнял паруса, и яхта бросалась вперед.
Джеффри не мог припомнить, чтобы он хоть раз ходил под парусом и, несмотря на это, ощущал себя бывалым матросом: информация хранилась в мозгу, как на жестком диске компьютера, и ошибка исключалась. Однако ничего конкретного он вспомнить не мог. Когда Дюран пытался выудить из памяти хоть единственный миг, проведенный в море, его разум сковывало так же крепко, как море держит корабль, поймавший ветер. Паруса натягивались, и лодка успокаивалась, плывя по ветру.
«Так и я, — думал Дюран. — Моя голова в кандалах». В такие минуты он вспоминал — то ли в шутку, то ли всерьез — о реинкарнации. Откуда, как не из прошлой жизни, пришли к нему навыки управления судном? «Переселение душ объяснило бы многое, — размышлял Дюран, — но не такое». Действительно, объяснить жизнь после смерти легко. Труднее дать ответ на незамысловатый, но опустошающий вопрос, который психиатр беспрестанно задавал себе: «Как случилось, что я так одинок на свете? Почему я даже не могу вспомнить — управлял ли яхтой и каково было в объятиях матери? Я словно черновой набросок самого себя…»
Махнув рукой на обманчивую «лестницу Иакова» собственной психики и невеселых мыслей, он переключил программу. По Эм-ти-ви показывали спортивную программу, да и клиентов в ближайшие пару часов он не ждал.
Когда на следующий день в дверях появилась сестра Нико, Дюран, к своему удивлению, заметил, что она не одна.
Рядом с ней, покачиваясь на каблуках, стоял невысокий человек в стиле ретро. Казалось, ему чуть больше или чуть меньше пятидесяти. Спутника Эйдриен Коуп отличали стриженные с лазерной точностью короткие баки и пронзительный взгляд бусинок-глаз. Даже не глядя на его руки, психотерапевт мог бы поручиться, что пальцы визитера желты от никотина.