Синий дым

Софиев Юрий Борисович

«Обличьем женщина, а морда крысья…»

Обличьем женщина, а морда крысья — На зло соседу травит пса стеклом. Та кошку долбанула топором, А этот ложь и клевету измыслил… От мелочей полшага до большого — До бомбами разорванных детей, До торжества всего извечно злого, До оправдания лукавым словом На ненависть помноженных смертей… Как утомляют сердце морды крысьи С оскалом разъярённым и тупым… Нет! Этот мир не нужен и немыслим, Он умным сердцем видится иным. Вне человечности, без соучастья, Без доброты нельзя построить счастья!

«Сияет ночь. Благоухают липы…»

Сияла ночь…

А.Фет

Сияет ночь. Благоухают

липы, Всем нашим горестям Наперекор. Сухой июль Над головой рассыпал Пригоршни звёзд в причудливый узор. Вот это — «Лебедь», Яркий блеск «Денеба» Раскинутые крылья золотит. И, посмотри, по южной части неба За ним «Орёл» на север наш Летит… А поезда ночные отшумели, И только красные и синие огни. Поблескивают тускло параллели Стальных путей. Мы на мосту — Одни. …Ночных колёс ритмическое пенье. Свет ночника. Открытое окно. И это необычное волненье — От юных дней Знакомо мне оно! Я никогда, должно быть, не устану Смотреть на звёзды, Слушать ветр ночной. И никогда любить не перестану Земную жизнь взволнованной душой. И вопреки случайности и тленью, И неизбежной горечи разлук — Не предавай Весеннее цветенье И крепкое пожатье братских рук! Эрмон. Франция.

«В вечерний час в глубинах вод…»

В вечерний час в глубинах вод Дрожат горящие зигзаги. Как остриё старинной шпаги, Собор вонзился в небосвод. Часы совы упорным взором Следят, отсчитывая такт, Без возмущенья и укора Дней проходящих мерный шаг. И внемля смутному набату, Плывущему из мутной мглы, Века, века по циферблату Кружат две медные стрелы. Где сгорбленных строений ряд Склонил к воде свои глазницы, И словно огненные птицы, Их отражения дрожат — Есть мельница. Горбатый мост, Изгложенный веками камень, «Медведица» свой звёздный хвост Полощет здесь среди сверканий. И тишина. И тихий всплеск Воды, бегущей по каналу. Дно зыбкими кусками звёзд Здесь небо щедро закидало. К воде домами оттеснён Ряд искалеченных платанов. Здесь в сумерки иных времён Скользила страшная сутана.

На Балканах

Сиреневый вечер. Лиловые тени. Сияние и глубина. Столетья, столетья стоят на коленях И их стережёт тишина. Селение. Камень. Глухие заборы. Лоза, переброшенная со двора. Смоковницы вычурные узоры. В закатной пыли — детвора. Две красные фески в деревенской кафане Над чашечкой кофе, в табачном дыму. Но красный закат, по-осеннему ранний, Тревожит и мучит меня! Почему? И чем же? — Нежданным дыханием Азии, Закутанной женской фигуркой, Лозой, Строкой из Корана арабскою вязью, Над памятником под чалмой, Проклятием пращура [29] , Шорохом-шёпотом Как будто когда-то прожитых веков? И кровь, восставая, швыряет мне ворохом Обломки застрявшие снов. И ненависть крови, И ненависть веры, И ярость во имя своей конуры, И доблести древней другие «дары». «Во имя», «во имя» лютуют без меры С начала времён — и до нашей поры! А я, взбунтовавшийся блудный потомок, Иду по планете, закинув булат, Иду средь селений, и всюду я дома — Взлюбивший и землю, и жизнь без преград, Пустив в обращение — Ещё бездомное — Единственно нужное слово: Брат.

29

Прадед Ю.С., Искандер Бек-Софиев, был мусульманином, взятый когда-то ребёнком в заложники русскими во время Кавказской войны. Мусульманкой была и его бабушка, из старинного татарского рода, перешедшего из Золотой Орды на службу к белому царю. Их дети так же исповедовали ислам. Но один из сыновей, Оскар, принял православие, стал Борисом, чтобы жениться на русской девушке Лидии Родионовой. Отец проклял его и весь его род за отступничество от своей веры. Именно об этом проклятии, об этой «ненависти крови, ненависти веры» пишет Ю.С.

«Грузят санитарные повозки…»

Грузят санитарные повозки В поезд, отходящий на восток. По платформе гонит ветер хлёсткий Шумный человеческий поток. Юные обветренные лица. Галльские остроты. Бодрый смех. Этот — парижанин, Тот —

из Ниццы, Но судьба у них одна у всех. Вряд ли кто вернётся — Эти дети Все одной судьбе обречены. Жертвы беспощадного столетья! Жертвы беспощаднейшей войны! Поезд тронулся. И мы расстались. О кого из них и я споткнусь? Друг любимый, нам с тобой остались Мужество и грусть. 1939. Шартр. Вокзальная платформа.

Фалезская Арлета

Девушка с огромными глазами, Серыми, как небо Кальвадоса, Принесла мне дымный чёрный кофе С рюмкой крепкой яблоновой водки. Эта девушка была высокой. На её красивом, сильном теле С очень милой простотой сидело Хорошо разглаженное платье. Наши взгляды встретились и странно Так томительно запело сердце. Я спросил её: «Как Ваше имя?» И смеясь, ответила: «Арлета». Мы смешно смотрели друг на друга. Это было… было здесь, но только Протекло с тех пор тысячелетье — В этом городе жила Арлета. Из окна своей высокой башни На неё смотрел нормандский герцог, А она у старого фонтана Полоскала грубое бельё. Герцог-Дьявол стал Арлете мужем, А Арлета — матерью Батара, Что высоко поднял орифламму На жестоком Гастингском сраженье. Ох, уж этот город, эти башни, Эти камни старого фонтана! Эта девушка сегодня ночью Принесёт мне радость, страсть и нежность. Завтра мы расстанемся навеки! Завтра снова ляжет серой лентой Дальняя нормандская дорога С яблонями по краям. Фалез. Нормандия.

Босния

На мшистом камне неподвижны ели. В Неретве вздыбилась, ревёт вода. По каменным мостам и по ущельям Торопятся ночные поезда. Всё мимо! Мимо! Я почти сквозь слёзы От грусти и от теплоты, смотрю На станционные больные розы, На пыльный сад, на позднюю зарю. Вот девушка — виденья не продлить — Средь виноградников идёт по склону. И будет долго в сумерках следить За фонарём последнего вагона. Звено к звену плетётся сеть разлук, Печальнейших разлук с самим собою. Жизнь, иссякающая теплотою, Выскальзывает медленно из рук…

Мустье

Здесь человек раскапывал пещеру. Внизу блестела древняя река. И я увидел пепел влажно-серый, Он бережно держал его в руках. С волнением я трогал чёрный камень — На пальцах угольный остался след. Меж тем, кто разводил костёр, и нами Легла дорога в сорок тысяч лет! Он мне сказал: — На древнем пепелище Дней многотысячных осталась тень. Мустьерка-женщина варила пищу, Мустьерец-муж отёсывал кремень… Дыхание летело ледяное, Оленье стадо подошло к реке, Шерстистый носорог, в час водопоя, Глубокий след оставил на песке… Мой собеседник вдаль закинул взор. И закурив устало, выгнул спину. Внизу река несла свои глубины, Леса бежали по извивам гор. Сказал: — История! Ты в основном не волен. Ты вырастаешь сам, как плод её. Зато в твоей высокой, гордой воле Очеловечить это бытиё. деревня Мустье.

СИНИЙ ДЫМ [30] (из книги «Пять сюит)

Марианне Гальской-Жердинской

1. «Я только и помню…»

Я только и помню — Можно ли помнить иное — Уплывала платформа И в пятне световом фонаря — Лицо твоё, Печальное, как осень, Любимое, прекрасное лицо! 1924.

30

Марианна (Марьяна) Гальская — сестра белградского друга Ю.С., тоже поэта, Владимира Гальского. С ними он познакомился предположительно на собраниях кружка «Одиннадцать», созданного профессором Белградского университета Е.В.Аничковым. Марианна Гальская станет женой известного в эмиграции театрального художника Владимира Жедринского (он тоже ходил на заседания «Одиннадцати»), в семье хранятся две работы Жедринского: портрет-шарж Юрия Софиева и пастель «Гусляр».

2. «Синевой и теплотой осенней…»

Синевой и теплотой осенней Комната наполнена твоя. На полу трепещущие тени От листвы каштана. Я и ты. В этот летний день — Числа не знаю — В час, когда закат позолотил Пыльные деревья и сараи, Расставаясь, Я сказал: «Прости!» Расставаясь! Милая, навеки! Предавая и теряя всё! И ладонью прикрывая веки, Ясно вижу я лицо твоё…