Сипстрасси
Шрифт:
– Теперь начинаются опасные места, – сказал Бальдрик. – Да охранят нас духи.
Они вышли на открытое место. Бальдрик натянул тетиву на лук и наложил стрелу, чтобы выстрелить без промедления. Туро оглядел горизонт, но воинов не увидел. Там и сям виднелись маленькие хижины и большие дома, а на склонах пасся скот.
– К каким это духам ты взываешь? – спросил принц у Бальдрика.
– К войску мертвых, – ответил тот.
В полдень они остановились у крестьянского жилища, и хозяева, совсем молодые, предложили Бальдрику буханку черного хлеба. Они, видимо, чего-то боялись и хотели, чтобы путники поскорее ушли. Бальдрик поблагодарил их за хлеб,
– Ты их знаешь? – спросил принц.
– Моя сестра и ее муж.
– Они были не очень гостеприимны.
– Меня объявили вне закона, и разговор со мной карается смертью.
– Какое преступление ты совершил?
– Убил воина, явившегося за женой моего соседа…
Она была из Зимних Семерых.
– И что произошло с ней?
– Два дня спустя муж выдал ее стражам, а меня назвал как убийцу. Вот я и бежал к Коррину.
– Я полагал, что восстать должны многие.
– Так и было, – сказал Бальдрик. – На севере восстало целое войско – две тысячи человек, но их схватили и распяли на деревьях Калиптаса. Астарта наложила на них чары, и даже когда вороны склевали все мясо с их костей, они были еще живы. Их крики доносились из леса более двух лет, прежде чем она смягчилась и отпустила их души. С тех пор мало кто решается восстать.
Они приблизились к предгорьям Этрусков под вечер на следующий день. Горы высились перед ними жилистыми великанами на фоне клубящихся грозовых туч.
– В миле впереди в узкой долине есть хижина, – сказал Бальдрик. – Мы сможем переночевать там.
Лачужка была пуста, ставни свисали на истлевших кожаных петлях. Однако ночь не была холодной, и они сидели у огня, лишь изредка обмениваясь двумя-тремя словами. Бальдрик казался замкнутым, неразговорчивым человеком.
К полуночи в горах разразилась гроза, дождевые струи хлестали стены хижины, воющий ветер забрасывал брызги в зияющие окошки. Туро кое-как приладил сломанные ставни на место и смотрел, как за щелями копья молний пронзают небо. Он устал, его мучил голод, и ему вспомнился Кулейн. Только теперь он понял, как горячо привязался к Воину Тумана. И то, что воры душ расправились с ним, казалось насмешкой судьбы. Аврелий хотя бы увлек с собой в темный путь шестерых своих убийц. При мысли об отце Туро овладела грусть. Он помнил только четыре долгих разговора с королем, и все – о его занятиях. Никогда они не разговаривали как отец с сыном…
На расчистке перед хижиной мелькнула тень. Туро выпрямился, смигивая дремоту с глаз. Но ничего не увидел. Он вытащил меч – клинок отливал тусклым серебром.
Дверь опрокинулась внутрь, но Туро уже прыгнул.
Тень рванулась к нему в тот момент, когда проснувшийся Бальдрик схватил лук. Мысли Туро затмились, его гладий отразил удар серого клинка, рассек темный капюшон и погрузился в трупно-серое лицо. Демон тотчас исчез, на пол, колыхаясь, упал плащ. Туро кинулся к Бальдрику и коснулся мечом наконечника его стрелы. Оба замерли в ожидании, но только гроза продолжала бушевать. Туро посмотрел на свой меч. Серебрится ли он или обрел серость железа? Он не мог решить, и они напряженно ждали еще час. Рискнув, он подошел к двери, поднял ее, навесил на косяк и плотно закрыл.
Лицо у Бальдрика было белым, глаза полны страха.
– Что это было?
– Исчадие пустоты. Теперь он мертв.
– Судя по его виду, оно было мертво до того, как ворвалось сюда. Как ты сумел сладить с ним? Я в жизни не видел подобной быстроты.
– Применил прием, которому меня научил великий боец. Он называется элири-мас –
– Если клинок начнет отливать серебром, значит, они вернулись, – объяснил он Бальдрику.
– Ты не просто мальчик, каким кажешься. Совсем не просто.
– Мне кажется, я стал из мальчика мужем всего за несколько дней. И не называй меня мальчиком. Меня зовут… – Он умолк и улыбнулся. – Я все еще ношу детское имя. Меня должны были наименовать летом в Камулодунуме, но меня там не будет. Не важно. Мне не нужен ни друид, ни волшебник, чтобы сказать мне, что я теперь мужчина. – Он выдернул меч из пола и поднял его над головой. – Отныне Туро – лишь память, которую хранит человек о своей юности, о днях детства. Этот меч – мой. Это меч Утера Пендрагона, мужчины.
Бальдрик встал и протянул ему руку. Утер сжал ее в пожатии воина – запястье к запястью.
– Не просто мужчина, – сказал Бальдрик. – Ты – наш брат.
Гвалчмай сидел склонив голову, из-под повязки на руке в траву капала кровь. Его турма была изрублена в куски во время налета в трех милях от торгового города Лонговициума. Двадцать семь человек были либо убиты, либо захвачены в плен; уцелевшие четверо сидели рядом с ним в леске и думали о своих товарищах – людях, которые утром проснулись навстречу яркому солнцу, а днем незряче уставились в потемневшее небо.
В северную Британию пришло лето, но оно не принесло облегчения окруженному войску Луция Аквилы.
Бриганты под началом Эльдареда и Кэля взяли города Корстопитум, Виндомару, Лонговициум, Вореду и Брокавум. Теперь они осаждали город-крепость Катарактониум, связав шесть когорт Пятого легиона. Известия с юга были немногим утешительнее. Амброзию пришлось отступить под натиском Хенгиста, и вождь саксов взял Дуробриве на юго-востоке.
Ют по имени Седрик высадился на юго-западе и разорил город Лидинис, уничтожив две когорты вспомогательных войск. Теперь никто уже не говорил о победе – число воинов британской армии редело, надежда угасала, и отошедшая в прошлое победа при Корстопитуме больше не поддерживала боевой дух. Скорее наоборот, ибо она посулила несбывшиеся успехи.
Гвалчмай сидел и смотрел, как запекается кровь на его повязке. Он сжал кулак и почувствовал резкую боль в бицепсе. Да, рана заживет – дай только время.
Но сколько времени ему отведено?
– Будь король жив… – пробормотал лысый коротышка Касмарис и не договорил, потому что этого не требовалось.
– Но он мертв! – рявкнул Гвалчмай: он разделял это чувство, но не хотел даже мысленно предавать Аквилу. – Какой смысл без конца жалеть о том, чего нельзя вернуть. БУДЬ король жив… НЕ БУДЬ Эльдаред предателем. БУДЬ у нас еще десять легионов!
– Ну а мне надоело убегать и обороняться, – сказал Касмарис. – Почему бы не прислать нам на подмогу Четвертый и разделаться с ними в одной кровавой битве?
– Все или ничего? – съязвил Гвалчмай.
– А почему бы и нет? Ничего – вот что нас ждет, как ни верти. То, что с нами сейчас, иначе как медленной смертью не назовешь.
Гвалчмай отвернулся. Возразить он не мог. Кантий, британец по происхождению и характеру, он не понимал смысла стратегического маневрирования. Его желание было простым: встретиться с врагом лицом к лицу и сражаться до победы или поражения. Но Аквила был римлянином, бесконечно терпеливым, и никогда бы не поставил судьбу империи на один бросок костей.