Сипстрасси
Шрифт:
Мэдлин швырнул черный камушек на стол, Кулейн поймал его. Оба молчали. Мэдлин налил полный кубок бледно-золотым вином и осушил его одним глотком. Вид у волшебника был изможденный: лицо стало землистым, кожа под бородой обвисала складками, глаза налились кровью, движения стали медлительными. Несколько дней он пытался последовать за Туро, но Стоячие Камни под Эборакумом только истощали энергию его Сипстрасси. Тогда они отправились к другому кольцу на западе за Камбодунумом. И вновь столкнулись с теми же таинственными помехами. Мэдлин несколько суток
Им пришлось добираться до столицы верхом, а там Мэдлин занялся розысками в своей богатейшей библиотеке, ища озарения и не находя его.
– Я побежден, – прошептал он, наливая себе второй кубок вина.
– Но как могло случиться, чтобы Стоячие Камни перестали действовать? – спросил Кулейн.
– А над чем, по-твоему, я работал последние полмесяца? Как поднять цену на яблоки?
– Успокойся, волшебник. Я не ищу ответов, я ищу озарения. Нет никаких причин, чтобы Камни бездействовали. Они же не машины, а просто резонатор, усиливающий мощь Сипстрасси. Ты знаешь хоть один другой случай, когда кольцо вышло бы из строя?
– Нет, ни единого. И как я могу оставаться спокойным? Нерушимые законы Тайны оказались нарушенными. Магия более не действует. – В глазах Мэдлина появился страх. Он выпрямился, порылся в кармане своего синего одеяния и вытащил еще один камешек Сипстрасси. Подержал над столом, на котором тотчас возник новый кувшин вина. Мэдлин слегка успокоился.
– Я потратил энергию двух камней, которой должно было бы хватить на долгий срок, но, во всяком случае, сотворить вино я еще могу.
– А ты когда-нибудь терпел неудачу с переброской?
– Конечно. Никому не дано переброситься туда, где он уже находится, как тебе известно. Закон номер один. Каждая шкала времени создает собственные противодействующие силы. Она толкает… принуждает нас принимать главным образом линейное время. Вначале я полагал, что не могу последовать за Туро, потому что уже нахожусь там. Если так, ни одно кольцо Стоячих Камней не допустило бы переброски. Где бы и в каком бы времени ни находился он, значит, и я уже там.
Но нет! Это не воспрепятствовало бы переброске из Камбодунума в Эборакум внутри одной шкалы. Кольцо бездействовало, и я не знаю почему.
Кулейн растянулся на кожаном диване во всю длину своего худощавого тела.
– По-моему, пора связаться с Пендарриком.
– Жаль, что мне нечего возразить, – заметил Мэдлин. – Он такой кислый!
– А кроме того, заметно мудрее нас обоих, как ты ни чванься.
– А до завтра подождать нельзя?
– Нет. Туро где-то подвергается опасности. Давай, Мэдлин.
– «Кислый» – не то слово для Пендаррика, – проворчал волшебник.
Он взял свой Сипстрасси, поднял его над столом и прошептал Семейные Слова, Клятву Балакриса. В воздухе над столом затрещали разряды, и Мэдлин поспешно убрал два винных кувшина. Легкий ветерок наполнил комнату благоуханием роз, и появилось окно, выходящее в сад, где сидел человек могучего телосложения в белой тоге. Золотистая, только что завитая борода, глаза пронизывающей синевы. Он обернулся
– Ну? – сказал он, и Мэдлин проглотил свой гнев. В этом кратком слове таилась бездна смысла, и волшебник вспомнил, что его отец прибегнул к такому же тону, когда застукал юного Мэдлина со служанкой на сене в повозке. Он тут же выкинул из головы это унизительное воспоминание.
– Нам нужен твой совет, государь, – пробормотал Мэдлин, боясь подавиться этим словом. Пендаррик усмехнулся.
– Как тебе это должно быть тяжко, Талисан. Или мне следует называть тебя Зевсом? Или Аристотелем? Или Локи?
– Мэдлином, государь. Кольца бездействуют.
Если Мэдлин думал смутить Пендаррика таким сообщением, то его ждало разочарование. Былой царь Атлантиды ограничился кивком.
– Не бездействуют, Мэдлин. Они замкнуты. И если останутся замкнутыми, то да, они перестанут действовать. Резонанс изменится.
– Как так? Кто их замкнул?
– Я. Ты хочешь оспорить мое право?
– Нет, государь, – поспешно ответил Мэдлин. – Но могу я спросить о причине?
– Можешь. Я не против того, чтобы мои капризные подданные становились богами дикарей – их это развлекает и не приносит большого вреда. Но я не потерплю безумия, которое нам однажды пришлось вытерпеть. Можешь не напоминать мне, Мэдлин. Да, это было мое безумие. Но мир-то опрокинулся. Цунами, извержения вулканов, землетрясения едва не разнесли его вдребезги.
– Но почему это должно случиться вновь?
– Одна из нас решила, что играть в богиню ей мало, она решила стать богиней. Воздвигла крепость, включившую четверо врат, и готова спустить пустоту на все существующие миры. Вот я и замкнул пути.
Мэдлин уловил еле заметную паузу во фразе Пендаррика и сделал выпад:
– Но ведь не все?
На лице царя отразилось раздражение.
– Нет. Ты всегда отличался сообразительностью, Талисан. Ее мир я замкнуть не могу… пока. Но ведь я никак не думал, что кто-то из бессмертных окажется настолько глуп, чтобы повторить мою ошибку.
Кулейн наклонился вперед.
– Дозволено ли говорить, государь?
– Конечно, Кулейн. Ты по-прежнему тверд в своем решении стать смертным?
– Да. Когда ты говоришь о своей ошибке, ты подразумеваешь не Кровь-Камень?
– Именно его.
– А кто нарушил, закон? – спросил Кулейн, страшась ответа.
– Горойен.
– Но для чего ей? Это немыслимо.
Пендаррик улыбнулся.
– Помнишь Гильгамеша, смертного, который не принял бессмертия, даруемого Сипстрасси? Оказывается, он страдал болезнью крови и заразил ею Горойен.
Она начинает стареть, Кулейн. И ты лучше любого из нас знаешь, как это могло на нее подействовать. Теперь она высасывает жизненную силу из беременных женщин в свой Кровь-Камень. Но скоро этого станет мало; ей понадобится все больше и больше душ. Под конец ей будет мало крови всего народа, всех народов мира. Она обречена и обречет на гибель всех нас.
– Не могу поверить, – сказал Кулейн. – Да, она беспощадна. Но разве мы все не беспощадны? А я видел, как она выхаживала больного олененка, как помогла при тяжелых родах.