Сирены
Шрифт:
Я могу представить, – сказала Дайна.
– Нет, не можешь. Ты родилась и выросла в Нью-Йорке. Что, кроме него и Лос-Анджелеса, ты знаешь об Америке? О, да, возможно, ты видела Чикаго и, даже, побывала разок в Атланте. Но вся остальная территория страны существует для тебя только в книгах и фильмах и на картах.
– Но, Мэгги, – начала Дайна. – Я была в...
– Не имеет значения. Это не то же самое, что жить там. Понимаешь? – В ее голосе послышалась внутренняя боль. – Я жила, точно запертая в черном гробу, в унылом, медленном, неменяющемся мире. Ты даже близко не можешь себе представить,
– И вот здесь, – продолжала она. – Ты знаешь, проснувшись утром, я минут по десять убеждаю себя в том, что это не сон. Что, открыв глаза, я не увижу школьные вымпелы, сиротливо висящие на стене у меня над головой или мой свитер «чир-лидера» [6] , наброшенный на спинку расшатавшегося деревянного стула, отданного мне дедом. – Она сцепила пальцы, выгибая их вверх и вниз. – Если б я не покинула Сент-Мэри тогда, то не решилась бы на это вообще никогда. Поэтому я убежала оттуда без оглядки и очутилась здесь.
6
Чир-лидер (Cheer leader) – лицо, подающее сигнал к началу овации во время студенческих или школьных соревновании.
– Мы все бегаем, – дружелюбно заметила Дайна. – Все, кто занимаются тем же, что и мы. Мы гоняемся за золотой лентой, накинутой через плечо – символом успеха. Только вся беда в том, что пока мы с тобой, кажется, бежим на месте.
Мэгги улыбнулась.
– По крайней мере, это помогает нам сохранять форму.
Теперь пришел черед Дайне рассмеяться. – Ты не дорассказала. Чего же случилось на вечере?
Мэгги вновь усмехнулась.
– Мы встретились: Крис и я, – она подняла вверх худую руку, подражая движениям балерины. – И я победила.
– Ты шутишь!
Мэгги покачала головой.
– Вначале я держалась чертовски надменно. Я слышала, какими непрочными бывают отношения, которые завязываются на подобных вечеринках, поэтому...
– Восхитительно, – прошептала Дайна.
– Да! – Мэгги заговорила тоном представительницы английского высшего света. – Однако пустая болтовня, в конце концов, надоедает, – она хихикнула. – И мы ушли.
Это было начало и через неделю она вместе с Крисом переехала в дом в Малибу, где пронзительные крики чаек вплетаются в сонное шуршание прибрежных волн, женщины с отвисшими грудями бегают по пляжу в поисках встречи с какой-нибудь знаменитостью, а глубокой ночью слышны тихие низкие голоса китов.
– Черт возьми, но этот козел заслужил, чтобы ему дали пинка под зад, – сказала Мэгги, отпивая из своего стакана. – Хорошо, что ты избавилась от него, Дайна. Полагаю, что могу объяснить теперь, почему он мне никогда не нравился.
– Не нравился?
– Я относилась к нему с подозрением. Его политические взгляды... Не знаю. Этот альтруизм, слишком чистый, для того чтобы быть настоящим. У него хорошо подвешен язык... даже чересчур. Марк мог бы говорить о своем где и с кем угодно.
Дайна кивнула.
– Именно поэтому, надо полагать, он был способен даже стрелять в людей в Южной Азии.
– Как его фильм? Уже почти закончен?
– Думаю, что так. Перед возвращением сюда
– Погоди, – сказала Мэгги, – Дайна, я подолью еще. – Забрав пустой стакан из рук Дайны, она взялась за бутылку. – Извини, у меня такой беспорядок, но когда Крис работает в студии, все идет вверх тормашками.
– Как дела с новым альбомом? – спросила Дайна, принимая стакан.
Улыбка на лице Мэгги растаяла так же быстро, как появилась.
– Пока трудно сказать. Там по-прежнему полная неразбериха. Когда они собираются в студии, то постоянно возникает множество прений и тому подобных вещей. Напряжение очень велико, а некоторые из них... все так же безответственны, как и прежде. Естественно, это дело Криса «заводить» их и следить, чтобы работа продолжалась. – Она плюхнулась в глубокое кресло и, прижав стакан к щеке, на мгновение закрыла глаза.
В комнате было довольно темно, даже несмотря на свет нескольких ламп, стоявших в разных углах. Снаружи доносился тихий шелест волн, но в самом доме царила полная тишина. Мэгги, сидевшая абсолютно неподвижно и крепко зажмурившая глаза, казалась неживой. Дайна отвернулась, ее взгляд упал на персидский ковер, лежавший на полу, весь покрытый замысловатыми узорами синих, зеленых, коричневых и черных тонов. Стены комнаты были покрыты ровным слоем умбры, [7] однако их однообразие нарушалось подлинниками Кальдера, Лихтенштейна и, совершенно неподходящего к обстановке, Утрильо. У противоположной от Дайны стены располагалась чудовищная студийная стереосистема, включавшая в себя катушечную и кассетную деки, а также пару огромных колонок четыре фута высотой каждая.
7
Умбра – краска темно-коричневого цвета.
Внезапно Мэгги открыла глаза и, наклонившись вперед, поставила стакан на кофейный столик из черного дерева. Не прикоснувшись к пачке папиросной бумаги и полиэтиленовому мешочку с травой, она принялась отскребывать влажным пальцем остатки белого порошка с маленького квадратного кусочка отшлифованного стекла. Собрав, все что было возможно на одном краю стеклышка, Мэгги потерла его вдоль розовых складочек на своих деснах. Этот жест показался Дайне удивительно неприличным.
– Тебе действительно стоит слегка отпустить вожжи и попробовать хоть немного, – сказала Мэгги. Однако она была слишком поглощена собой, чтобы обратить внимание на отрицательный жест подруги.
Мэгги провела ладонью по краю стола. Она приобрела эту типичную для жителей Лос-Анджелеса привычку прикасаться к предметам подушечками пальцев, чтобы не запачкать сверкающую поверхность длинных, тщательно ухоженных ногтей. Она вздохнула.
– Ты помнишь, как все было, когда мы только начинали? Мы обе так трусили и были... равными.
– Мэгги, нельзя думать...
– Теперь это не так, правда? – она бросила на Дайну проницательный взгляд. – Ты изменилась, черт возьми! Почему это должно было произойти?