Сирота
Шрифт:
А потом его озарило.
Престиж. Это просто престиж и репутация. Что прекрасно объясняло все. Например, конная служба в поместной коннице считалась более честной, нежели в стрельцах. А стоять на службе поместным дворянином – честнее, чем послужильцем. Почему так? Потому что один вид службы был более престижным в глазах окружающих, даже если приносил меньше дохода, а другой – нет.
Родовая честь? Уважение к роду, его престиж, который складывался из поступков и публичных успехов. Участвовал отец в битве такой-то? Хорошо. Проявил себя храбрым?
Личная честь? Так это личный престиж, который складывался из поступков и общественного мнения.
Внутренняя честь? Да тоже самое. Только престиж этот внутренний и регулировался личными «тараканами».
И так далее, и тому подобное.
Так вот, жизнь в те годы была не такой, как в XXI веке. Каждый человек был на виду, даже в городе, которые были небольшими и больше напоминали крупные, укрепленные деревни. Все про всех всё знали. Постоянно болтали и распускали слухи со сплетнями. Пошел к любовнице? Так по утру это уже станут обсуждать. И до жены все дойдет быстрее, чем ты успеешь придумать оправдание.
Вот и Андрейка, оставшись с ночлегом у купца, совершил оплошность. Зайти по делам – одно. Остаться на ночлег – совсем другое. Тем более, он чужой ему человек, а в городе у покойного отца хватало друзей-товарищей, с которыми он и в поход ходил, и гулянки гулял. Так что, остановиться было у кого. Понятное дело, что все или почти все в разорении. И усадьбы у них не в пример меньше той, что у Агафона. Но этот поступок парня попахивал дурно и негативно влиял на личную честь Андрейки и, как следствие, его репутацию в служилой среде.
Вот один из друзей-товарищей старых отцовских и решил пообщаться. Да уму-разуму отрока неразумного поучить. Ибо тот не купец и не гоже ему с ними такую дружбу водить…
Андрейка не стал оправдываться. Просто внимательно посмотрел на Петра и спросил:
– У тебя дело какое есть?
Тот от такого заявления аж дар речи потерял. Ну не так должен был вести себя пацаненок, которого застукали на горячем.
И тут за спиной Андрейки вышли люди купца и потащили закупленные им товары в лодку.
– Это что? – удивился служилый.
– Так нанял я Андрейку, – улыбнувшись, произнес Агафон со всем почтением как к себе, так и к собеседнику. – Вот – собрал товар, а он повезет.
– А денег чего столько дал? – кивнув на кошель парня, спросил служилый.
– Так довезет в целости и сохранности. Ведь слово служилого человека нерушимо.
– Так и есть, – нехотя кивнул этот человек.
А потом начал звать к себе Андрейку послужильцем. Все лучше, чем на купца работать. И что сделку эту поможет закрыть. И вообще – прислуживать купцу – урон чести.
– Я сам это решу, – твердо, но без вызова произнес наш герой. – А тебе благодарствую за заботу. Да только не вижу я урона чести в труде ратном. Татей ныне много на дорогах. Отчего их не погонять?
– Мал ты еще татей гонять. – буркнул Петр. – Аль не понимаешь,
– Все люди держатся своего ума, – пожал плечами Андрейка, прозрачно намекая на то, что и Петр тоже не просто так желает ему помочь.
К слову сказать, он пока не мог понять – ради чего ребята стараются. Ну вот возьмут они Андрейку послужильцем. И что им с того? На хлеб они это разве намажут? И ведь предлагают так настойчиво. В такой массовый альтруизм он не верил. Поэтому чем больше они предлагали, тем сильнее напрягался.
Так или иначе – Андрейка «отбрехался» и, поблагодарив за помощь, отправился дальше. Осмотрел лодку. Оставил рядом с ней сидеть Устинку с Егоркой при топорах на поясе. А сам, немного помедлив, собираясь с духом, да и пошел к отцу Афанасию.
– Доброго утречка, отче, – поклонился наш герой с порога.
– Доброго и тебе, – кивнул священник. – Думал уже, что не зайдешь.
– Как я мог, отче? И пожертвовать на храм надлежит, ежели по совести. И за упокой души бати моего помолиться. Да за советом к тебе обратиться.
Афанасий благодушно кивнул.
И Андрейка, сняв с пояса кошелек малый, протянул его священнику.
– Здесь рубль. Прими, не побрезгуй.
– Рубль? Но отколь он у тебя?
– Батя мой, когда из походов приходил, иной раз кое-что из взятого на саблю прятал. Мало ли беда какая нагрянет? Вот я одну такую ухоронку и нашел.
– Оттого и в послужильцы не шел?
– Да, отче. Хотел поначалу проверить. Верно ли я помню.
– А что там было?
– Туесок малый с краской доброй. Ляпис-лазурь зовется. Ее там совсем немного лежало. Едва на икону.
– Ох… – выдохнул священник. – А чего… – он хотел спросить, но остановился, найдя сам ответ в своей голове. – И в какую цену ты Агафону ляпис-лазурь отдал?
– Восемнадцать рублей за две десятые части от гривенки.
– СКОЛЬКО?! Да он, мироед, совсем оскотинился от жадности своей!
– Отче, я ведаю, что красная цена ей полторы сотни рублей или даже больше. Но кто мне даст такие деньги в Туле? Особенно после разорения города.
– Сын мой. Если вдруг ты еще найдешь подобную краску – приноси ее мне, – вкрадчиво произнес святой отец… вроде бы и по-доброму, но отчего-то парню показалось, будто ему только что сообщили ультиматум.
– Тебе? – удивился Андрейка.
– Мать церковь даст тебе больше за нее, чем этот христопродавец, – скрипнул зубами Афанасий, сохраняя с трудом некое подобие благодушие, сквозь которое проступал совсем другой человек. Жесткий и решительный.
– Конечно отче. Ежели бы я знал, что матери церкви она надобна, то сразу бы пошел к тебе.
– Хорошо, – кивнул отец Афанасий и собрался было уже идти, но Андрейка скороговоркой выдал:
– Отче, я посоветоваться хотел с тобой. Меня пугает, каким взглядом Агафон на меня посматривал. Словно злодейство какое удумал. Я ведь в поместье поеду. При мне всего два холопа будет. А ну как решит возвернуть свои деньги?