Скарабей

Фишер Кэтрин

Щенок рванулся к ней. Он был маленький, песочного цвета, по-детски игривый. Он куснул ее за палец и, тявкнув, отскочил.

— Осторожнее! — вскричал Орфет. Может, пес и не желает ничего плохого, но все-таки надо держать ухо востро. Пустынная дворняжка, ловкая и пронырливая, полуголодная. Он таких много перевидал. Наверняка у нее блохи, а от укуса можно подхватить какую-нибудь хворобу. Лучше уж сразу прирезать шавку. Он достал кривой нож. Дворняжка попятилась, пригнув голову.

— Орфет! — возмущенно воскликнула Мирани.

Он

озадаченно посмотрел на нее.

— Пресветлая…

— Это же просто щенок!

— Вряд ли…

— Да замолчите же, дураки! — В шепоте Аргелина сквозил ужас. Он смотрел, как чудовище обнажило клыки и с громким рыком кинулось на него. Генерал стремительно взмахнул бронзовым мечом, но лезвие просвистело в сантиметре от кровожадных челюстей. На гладкий пол закапала едкая, как кислота, слюна.

Мирани взвизгнула.

— Что вы делаете?

Щенок заскулил, сел на пол, жалобно понурив голову. Его песочная спинка подрагивала. Она сделала шаг к нему, но Орфет схватил ее за руку.

— Кого ты видишь, пресветлая?

— Что-что?

— Я спрашиваю, кого ты видишь? Она откинула волосы с глаз.

— Собаку, но…

— Ту же саму собаку? — Он обернулся к Аргелину. — Потому что я вижу дворняжку из пустыни, тощую и жалкую, голодную и чесоточную.

Генерал не отводил глаз от своего чудовища. Он изготовился к бою, выставил меч, нацелившись острием в крадущуюся псину.

— Бредовые видения пьяницы. Хочешь, толстяк, расскажу, что тут есть на самом деле? Кошмарная тварь. Мастифф Царицы Дождя, с громадными челюстями, его хвост извивается, как змея. Если его не убить, он сожрет нас всех с потрохами.

Мирани поглядела на Орфета.

— Это маленький щенок, — прошептала она. Музыкант помолчал, потом укоризненно взглянул на мальчика. Правильное лицо Алексоса зарделось.

— Я же говорил, Орфет, у него три головы.

— Но чтобы такие!.. Скажи нам, дружище, какая из них — настоящая.

Алексос горестно вздохнул.

— Понятия не имею. Нет, знаю. Они все настоящие. Аргелин опять взмахнул мечом, и щенок взвизгнул.

Мирани ахнула.

— Все — настоящие? Не может быть!

— Может, Мирани. — Он с сердитым видом уселся на камень, упершись локтями в колени.

Потом обиженно добавил:

— Вот так у богов всегда бывает, когда мы смотрим на людей и хотим понять, чего они хотят. Всем всё видится по-разному. Теперь понимаете, как это сложно? — Он развязал шнурок на сандалии, терпеливо перевязал заново. Над его головой Мирани в отчаянии поглядела на Орфета.

Тот угрюмо произнес:

— Все равно нам придется его убить, госпожа. Другого выхода нет.

Не поднимая головы, Алексос проговорил:

— Царице Дождя это не понравится.

— Мы с Царицей Дождя — враги, — отрезал Аргелин.

— Орфет, у тебя остается твоя лира. — Алексос выпрямился, сложил руки за спиной, скрестил ноги. — Поиграй ему, пусть уснет. Вот как это надо делать.

Музыкант удивленно

посмотрел на него, потом снял с плеча лиру, быстро настроил, и под огненными сводами пещеры затрепетали чарующие звуки.

Аргелин процедил сквозь стиснутые зубы:

— Скорее. Эта тварь растет все выше. Уже касается спиной потолка. — Его настороженный взгляд был устремлен навстречу какому-то ужасному видению, недоступному для Мирани.

Под тихую музыку, растекавшуюся под сводами пещеры, щенок свернулся клубочком, поиграл с собственным хвостом. Мирани сказала Богу:

— Это как-то характеризует меня?

«Что ты не такая, как Аргелин», — уклончиво ответил Бог.

Звучала тихая музыка. Не мелодия даже, а просто вереница ласковых нот, не связанных друг с другом, перемежающихся долгими паузами, так что Мирани ловила себя на том, что с нетерпением ждет следующую ноту: какой она будет? И она приходила — звонкой каплей падала на пол, растекалась тихим плеском, сплеталась в крошечный венок певучих гармоник.

Щенок умиротворенно свернулся калачиком и уснул. Мирани подошла к нему, села рядом, погладила теплый, чуть раздутый животик, смешной крохотный хвостик, и под теплым дождем ласковой музыки ее тоже потянуло в сон. В пещере стало сумрачнее, огненные сполохи начали тускнеть, как будто музыка затушила невидимые костры, и в мелодию вплетался чей-то голос, и это не был голос Орфета, он успокаивал ее, и Мирани опустила голову на руки, закрыла глаза, чтобы лучше слышать. Голос звучал внутри нее, в крови и в сердце; эту песню пела вода, она испокон веков рождалась в глубинных недрах вселенной, сливалась с темнотой, кружила и кружила, затягивала Мирани в извечный водоворот сновидений.

* * *

«Мирани!»

Она вздохнула, перевернулась на другой бок. Окно в ее комнате было открыто, во дворе ходили слуги. Они расставляли на террасе сине-желтые тарелки к завтраку, ветерок шевелил тонкие занавески. В складках белой материи сердито жужжала запутавшаяся пчела.

«Мирани! Проснись!»

Она под жарким солнцем поднималась по лестнице к Оракулу. За ней по пятам следовала вереница ящериц, и на каждой была крохотная красно-золотая маска. А через прорези у рта то и дело выстреливались, ловя мух, длинные змеиные языки.

Оракул раскрылся. Кто-то расчистил завалы. Уста Бога зияли глубокой трещиной, и она понимала, что расселина эта будет расти и расти, пока не разломит мир надвое, и вся земля разделится на два полукруга, которым никогда больше не сойтись вместе. Одна из ящерок вскарабкалась ей на сандалию, маленькие лапки заскребли по коже.

«Мирани, — тревожно сказала ящерка. — Тут кто-то есть».

* * *

Она распахнула глаза.