Сказки
Шрифт:
Удивился парень и решил вслед за ними идти, ни на шаг не отставать, — дознаться, как они ночью из дворца выходят, куда отправляются и что делают.
Старшая царевна спрашивает сестер:
— Ну, девушки, готовы?
— Готовы! — весело отвечают царевны.
Топнула она трижды ножкой, разверзся пол, и все двенадцать царевен вышли в это отверстие и шли, пока не дошли до сада, медной стеной обнесенного. У стальных ворот сада топнула снова старшая царевна ножкой. Распахнулись широко ворота, вошли царевны, и работник за ними. Только, уж не знаю как, наступил он на подол меньшой царевны. А она испугалась, быстро так обернулась. Никого!
— Ох, сестрицы! — говорит. — Боюсь, что кто-то за нами увязался, мне на край платья наступил.
Огляделись по сторонам сестры-царевны. Никого! Стали они младшую сестру журить:
— Полно-те, сестрица! Это тебе» почудилось.
Смолчала меньшая сестра, ничего им не ответила. Пошли дальше. А он за ними. Ни на шаг не отстает. Дошли царевны до серебряного леса. На всех деревьях листья чистого серебра. Прошли лес серебряный, прошли и золотой, и еще один, где на деревьях каждый листок из алмазов и самоцветов был, и так те листья сверкали и искрились, что в глазах рябило. И пришли они, наконец, к большому озеру.
Посреди того озера остров подымается, а на острове роскошный замок стоит. Такого работник отродясь не видывал. Что царский дворец! Далеко ему до того замка. Стоит замок, на солнце так и сияет, глаза слепнут. Идо чего ж искусно построен! Подыматься к нему станешь, — кажется, что спускаешься, а коли спускаться начнешь, кажется, будто подымаешься. Видит работник, стоят у берега лодочки быстроходные, гребцы на веслах сидят, видно, их ждут. Подошли царевны, каждая в свою лодочку села, и поплыли они к тому замку. А работник к младшей царевне в лодочку незаметно подсел. Плывут лодочки по озеру, ровно журавли в небе летят. Только лодочка меньшой царевны ото всех отстает. Дивится гребец: до чего же она нынче тяжелая! Гребет, что есть мочи, других догнать старается. Вот подъехали царевны к острову. Из дверей музыка доносится, да какая! Хочешь не хочешь, запляшешь. Выскочили царевны на берег, опрометью в замок побежали и давай с кавалерами отплясывть. А их, видно, давно там поджидали. И плясали царевны, плясали, пока у них башмачки совсем не изорвались. И работник за ними туда же в замок поспешил. И что же он видит? Чертог высокий да такой широкий и такой длинный, — конца ему не видно. И весь-то он золотом и самоцветами переливается, кругом множество факелов в высоких золотых светильниках горят. Стены чертога белые, как молоко, в золотую полоску, так рубинами и сапфирами горят, что глаза болят. Стал работник поодаль в уголке. Стоит — любуется. А было на что поглядеть! Он такого великолепия еще никогда не видал. Только как ему было на месте устоять? Музыка так и заливается. Волей-неволей пустился и он в пляс. Да и все кругом, — даже светильники, лавки и столы, и те на месте приплясывали. А какие песни прекрасные та музыка играла! Тут были и органы, и свирели, и трембиты, и цитры, и лютни, и волынки, и столько еще всяких других инструментов! И так согласно и сладостно звучала музыка, лучшие бы музыканты позавидовали! А царевны! Царевны лихо отплясывали и «хору», и «бэтуту», и «брыулец», и «один-одинешенек», и «как у цыганского шатра» [1] . Глядя на них, просто страшно становилось, как бы они все до смерти не доплясались. До самого рассвета веселились сестры-царевны. Только стало за окном светлеть, оборвалась, умолкла дивная музыка. Тут перед ними вдруг, как из-под земли, столы набранные появились: ломятся от всяких яств и питей, и здешних, и заморских. Уселись все гости за те столы, и пошел у них пир горой. Арапы чумазые в расшитых золотом одеждах гостям прислуживали. Сидит работник в своем уголке, глядит на них, а у самого слюнки текут.
1
Румынские народные танцы.
Вот встали царевны из-за стола, заторопились вдруг, прощаются — домой собираются. Возвращались они той же дорогой. А работник и тут от них ни на шаг не отставал. Как до серебряного леса дошли, сорвал он с дерева серебряную веточку. И пошел по всему лесу такой гул, будто буря сорвалась. А ведь ни один листочек на дереве не шелохнулся!
Переглянулись между собой царевны.
— Что бы это, сестрица, значило? — старшую царевну спрашивают.
А старшая царевна им в ответ:
— Не иначе, как та птаха, что у нас на колокольне возле дворца гнездо свила, здесь пролетала, листок задела. Только она одна сюда залететь и может.
Дошли царевны до дворца и тем же путем, как вышли, в свою светлицу воротились.
Наутро, как
Берет у него из рук букет меньшая царевна, видит — серебряная веточка! И никак она понять не может, как эта веточка сюда попала.
На следующую ночь все точно так же случилось. И опять работник невидимкой за царевнами шел. Только на этот раз, возвращаясь, золотую веточку сорвал. Загудел-зашумел золотой лес. И опять старшая царевна сестер успокоила, ласковым словом страх отогнала.
А наутро спрятал работник золотую веточку в цветы меньшой царевны. Как увидела она ее, словно каленым железом ей сердце пронзило. Стала она тут случая искать с ним поговорить. Вышла в сад будто погулять, видит, он работает, остановилась, да и говорит ему:
— Откуда ты ту золотую веточку взял, что мне в букет вложил?
— Откуда? Про то тебе, царевна, лучше знать!
— Ага! Так ты за нами подглядывал? Прознал, куда мы по ночам ходим?
— Прознал, царевна.
— И как это ты так умудрился, что ни одна из сестер тебя не заметила?
— Прокрался, царевна.
— На, возьми кошелек с золотом. Не смей никому сказывать, где мы по ночам гуляем.
— Я своей совести за деньги не продаю, царевна.
— Смотри, станешь болтать, прикажу тебе голову срубить!
Строго-настрого ему наказывает, а сама совсем иное думает, — такой он ей ладный да пригожий показался.
И на третью ночь отправился работник невидимкой за царевнами и сломил в лесу алмазную веточку. И опять по лесу шум и гул пошел. Опять старшая сестра ласковым словом младших сестер успокоила. Только у меньшой отчего-то, — она сама не знала, отчего, — на сердце так хорошо и радостно стало.
На следующее утро нашла она в букете алмазную веточку, украдкой на работника взглянула, и показался он ей ничуть не хуже тех царевичей и королевичей, которые прежде за них сватались: так он ей мил стал.
А работник ласково так на нее взглянул и видит, смутилась царевна, потупилась. Он и виду не подал, как будто ничего не заметил. Работает себе дальше. Застали их сестрицы-царевны в саду, совсем меньшую сестру засмеяли. Она им ничего не ответила, молча насмешки сносила. Никак она понять не может, как это работнику их выследить удалось. И решила царевна, что не простой он человек, раз уж то открыл, чего ни один знахарь, ни одна ведунья открыть не могли.
И то сказать, совсем он на простого работника не похож был: из себя статный, пригожий, лицо чистое.
Вот зашли ввечеру все двенадцать царевен к себе в светлицу, а меньшая сестра показала им алмазную веточку да все дочиста и рассказала: так, мол, и так, работник обо всем дознался, куда они ходят и что делают.
Стали тут двенадцать сестер совет держать, работника судить, и порешили, чтобы и он, как те одиннадцать женихов, и ум, и жизнь потерял.
А работник тут же стоит, слушает, и никто его не видит. Ему, вишь, садовый ежик сказал, что царевны его судить собираются. Разузнал он все до самой малости, пошел к своим лаврам, да и говорит им:
Лавр, ты лавр, кудрявый мой, Как ходил я за тобой! Каждый день поил водой Из посуды золотой, Цапкой золотой копал, Шёлком листья утирал. Дай мне счастья и ума, Как для царского сынка.И опять, как в прошлый раз, — только на том другом лавре, что розовым цветом цвел, — показалась цветочная почка, набухла, лопнула, раскрылась дивным цветком. Работник тот цветок сорвал и за пазуху положил. И тотчас же сошел с его лица загар: стало оно чистое да белое-кровь с молоком. Чувствует он, что-то у него с головой творится, а что — не знает. Только он тут же иначе, чем до того, судить и думать начал. Видно, ум у него куда острее стал. Глянул он на себя, а на нем платье дорогое, как у царевичей.