Сказочник
Шрифт:
Это невозможно терпеть, но этого хочется еще и еще. На это так стыдно смотреть, но это держит сильнее, чем гипноз.
— Маленькая, я чувствую, какая ты горячая даже через одежду, — подбросил он повод для новой порции смущения. — Ты очень чувственная сладкая девочка. А теперь, — Тимур посмотрел на нее, снизу-вверх, разбивая последнюю видимость сопротивления, — вытряхни из головы стыд, правильные слова и повадки прилежной школьницы. Здесь и сейчас — мы друг для друга, а мир с его идиотскими правилами в другой Галактике и чихать на него. Что бы ты
Она до боли, до непрошенных слез закусила губу, чувствуя, как что-то в ней неумолимо рушится, трещит по швам, горит под напором этого мужчины.
— Поцелуй меня еще раз, — попросила она, умирая — и воскресая вновь.
— Я тебя не целовал маленькая, не сейчас. В задницу стыд. Чего ты хочешь?
— Хочу твой язык, — она почти хныкала, почти стонала, все плотнее прижимаясь к его возбуждению. — Пожалуйста, сделай так еще раз.
— Не идеально, маленькая, но для начала хорошо, — «сжалился» он, обхватывая второй сосок губами.
Глава двадцатая: Тимур
Ее грудь на вкус как вишневый ликер и водка в одном стакане: убивает наповал. В ее соски хочется вцепиться зубами, сжать так сильно, чтобы она заныла, попросила пощады, стала податливой в его руках.
Челюсть заболела от сдерживаемого желания, перед закрытыми глазами пульсировали неоновые фейерверки, а член болел от желания утонуть в горячей влажности. Это похуже чем испытание на прочность, это просто адский ад, как тяжело, ведь все так близко и доступно: порвать к чертям собачьим все ее крохотные одежки, впиться пальцами в бедра и опустить на себя до звонкого шлепка.
И вдалбливаться в нее глубоко, жадно, до самого последнего миллиметра.
И он обязательно все это сделает, но в другой раз.
— Сегодня я весь твой, стесняшка. — Ох, как же Морковка одурительно краснеет.
Кажется, он успел стать наркозависимым от ее румянца, от янтарного огня огромных глаз, от запаха кожи и того, как она, дума, что он не замечает, потихоньку пританцовывает ча-ча-ча в ванной, когда чистит утром зубы. — Только не сильно за волосы дергай, а то озверею.
— Я не…
— Ты — да, — перебил он, осторожно заводя ее руку себе за голову, прикладывая узкую ладонь Морковки к своему затылку. — Давай, стесняшка, ты ведущая.
Несколько тягучих секунд Ася смотрела на него одурманенным взглядом. Как будто она уже кончила, и сейчас смаковала удовольствие послевкусия. Что же с ней будет, когда это маленькое тело распробует настоящее удовольствие?
Тимур заныл, когда она все-таки погрузила пальцы ему в волосы, сжала в кулачке — и медленно, мучительно медленно — к драной матери медленно! — оттянула его голову назад, обнажая шею. Пальцы второй руки были все еще в его власти, и Тимур наслаждался поглаживанием крохотного участка кожи у нее над большим пальцем. Ася толкнулась вперед, полностью подчиняясь естественному инстинкту объездить его член.
— Теперь ты не шевелись, Бес, — все еще дрожащим, но уже более решительным
И здрав его голову так сильно, что горло осталось податливо беспомощным, жадно впилась губами в кожу чуть ниже уха.
Ох, бля!
Интересно, если она и дальше будет так усердствовать, останется ли на шее засос?
Почему-то хотелось, хоть это и из разряда подростковой дичи. И все же, чем настойчивее становились ее губы, тем сильнее и разноцветнее становились образы крохотного пятна на коже: ее метке на нем.
— Не тяни так сильно, маленькая, — зашипел он, когда Ася все-таки увлеклась настолько, что задрала его голову так сильно, что оставалось лишь смотреть в потолок.
Ася встрепенулась, распрямилась, одернула ладонь, глядя на нее так, будто это была чья-то другая рука. Провела пальцами по губам, словно и губы были тоже нее.
Так, самое время «ловить» Морковку, пока она не напридумала себя всякого.
Он в один рывок стащил футболку, перехватил Асину ладонь, положил себе на грудь.
— Я здесь, с тобой. И я думаю, ты и так прекрасно чувствуешь, что все, что ты делаешь, мне нравится.
На самом деле, нравилось так сильно, что контроль испарялся прямо на глазах, а мысли то и дело соскальзывали в какую-то гипер-откровенную порнуху.
— Я не знаю, что ты… что тебе нравится, — призналась она, осторожно скользя ладонью по коже, царапая когтями дорожку ребер.
Тимур застонал, закрыл глаза, позволяя ритмичным толчкам удовольствия растекаться по телу. А ведь никогда особо не любил, чтобы его трогали, если не сказать наоборот. Но сейчас, если бы за дверью мирно не посапывала угроза их первой брачной ночи, он бы правдами и неправдами сделал так, чтобы эти несмелые пальцы прикасались к нему везде.
— Все хорошо? — спросила Морковка.
Он с трудом разлепил веки, мотнул головой.
— Все хорошо, маленькая, не останавливайся.
«Пожалуйста, не останавливайся, пока я сам не сдурею от того, что ты делаешь…», — добавил про себя, чувствуя, как кожа горит под ее пальцами, словно по ней растекается горячий воск. Интересно, отчего он быстрее тронется умом: от попыток держать себя в руках, или оттого, что не сдержится?
Ее губы на его груди убивали. Влажный язык на сосках сводил с ума. Кто вообще придумал, что у мужика нет эрогенных зон, кроме члена и мошонки?! Тот, у кого не было этого рыжего чуда?
— Мне нравится тебя трогать, — призналась Морковка, уже стоя перед ним на коленях, между его широко разведанными ногами. Пальцы чертили вертикальную прямую вдоль дорожки волос на животе. — Ты красивый.
Оттого, с какой наивной откровенностью это прозвучало, хотелось рассмеяться, но когда ее ладони легли поверх твердости в штанах, нерожденный смех скончался в муках. Хотелось, чтобы ее губы сосали, целовали, а язык отправил в космос.
— Маленькая, хватит, стоп.
От греха подальше, Тимур потянул ее за руки, заставил подняться, двумя ладонями обнял за задницу.