Скифы
Шрифт:
Россия не то чтобы деградировала, а вот именно что опускалась. Как «Титаник». На дно. Страна тонула, ледяная вода заливала палубы, в окна иллюминаторов заглядывали причудливые глубоководные рыбы – «брокеры» и «дилеры». Кое-кто из них напоминал акул (разумеется, вожделенных «акул капитализма», которым наши капитаны собирались скормить Россию), но по большей части походили на пираний.
Когда падающий рубль зацепился за гэкаошный сучок и повис, раскачиваясь, над бездной (что называлось красивым словом «стабилизация»), стены подъезда вымазали какой-то омерзительной зеленой краской. У Крылова было серьезное подозрение, что ее получили по бартеру с какого-нибудь армейского склада, больно уж защитным казался колер, но проверить догадку было сложновато.
Три недели назад в подъезде снова стало нечем дышать: стены опять покрасили. Точнее говоря, побелили, поскольку краска на сей раз была выбрана оскорбительно светлая. Поскольку за истекший отчетный период никаких кодовых замков (не говоря уж о консьержке) не появилось (почему – отдельная песня), местная публика качала головами и гадала, когда же на этих сахарных стенах появится первая мерзость. Общее мнение склонялось к тому, что «как подсохнет». Стены до сих пор чистые. И, он полагал, пройдет немало времени, прежде чем какая-нибудь гада таки нацарапает свое сокровенное.
Причина довольно любопытна. Вот такая красивая белая стена. Чистенькая. И как-то очень хорошо чувствуется, что царапать на чистой стенке грязное слово (и даже обычное в нашем подъезде «HIP-HOP NON STOP») – это, как бы это сказать, не совсем пустяк, а ощутимый проступок. А вот нацарапать все, что угодно, на гнусной зеленой краске – это как бы «ничего». Вроде даже красивше стало.
В этом самом «вроде как и ничего такого» на самом деле содержится добрая треть ответа на один извечный российский вопрос. Почему «наши люди» (вроде нормальные, белые, грязи не любящие) так легко пакостничают по-мелкому и по-крупному? Почему окурок летит мимо урны, на стене обязательно появляется трехбуквенная мантра или «хип-хоп», а телефонную трубку вырывают с корнем? И, главное, почему это делается походя и без особенного даже внимания, не говоря уже об усовещении и раскаянии?
Ответ таков: потому что во многих случаях это не осознается как проступок. Не осознается по разным причинам, но в том числе и потому, что «естественное чувство», заведующее у человека ощущением «хорошего» и «плохого», просто молчит. И отнюдь не по своей слабости или неспособности к суждению.
Дело в том, что «естественное чувство», различающее «хорошее» и «плохое», работает отнюдь не по УК. Оно, грубо говоря, сравнивает настоящее положение дел и то, которое наступит в результате предполагаемого действия. Сравнивает относительно. То есть останавливает человека, чтобы он не сделал хуже. Не «плохо» (это состояние), а именно хуже (это изменение).
Это свойство «естественной логики» приводит иногда к забавным, иногда к мрачным последствиям. Потому что, согласно подобной логике, «сделать чуть-чуть хуже» тому, кому и без того плохо, как бы даже и можно. Легче включиться в драку, чем начать ее: нанести первый удар (то есть резко изменить ситуацию к худшему) – это требует известного преодоления, но вот присоединиться к дерущимся – это как-то проще. Точно так же поуродовать уродливую вещь – легко (этого даже не замечаешь), по гнусной роже хочется съездить, а перед чем-то по-настоящему красивым «рука останавливается».
Есть вещи, которые «не жалко» – такие уж они некузявые. Ну, оторвали рукав у старой фуфайки, прожгли сигаретой обивку облезлого дивана – пофиг, она и так облезла. Дело житейское. А царапина на «новеньком» –
Так вот: и подъезд, и город, и Россия – в целом – почему-то производят впечатление старой фуфайки, которую не жалко. И, надо сказать, зачастую все так и выглядит: сереньким, задрипанным, жалким. Все выкрашено в неброские и немаркие цвета (чтобы грязь была не так видна), что только добавляет уныния в пейзаж. Стоит кривой забор с почерневшими досками – как не взять гвоздь и не нацарапать на нем сакраментальное слово из трех букв? Или просто не сломать пару досок – все равно ведь гнилые. «И все тут гнилое, – тут же нашептывает бес на ушко. – А давайте-ка подпалим гаду».
Надо понять раз и навсегда, что «эстетика» – не роскошь, а общественная необходимость, более важная, чем даже объем ВНП. Что отучить срать в подъездах можно только в том случае, если подъезды будут сиять чистотой, а улицы – очаровывать. Что надо строить очень красивые дома, чтобы живущие в них люди оставались более или менее приличными. Мир должен быть достаточно красив, чтобы покушение на него ощущалось как преступление. Планка должна быть поднята.
Правда, тут есть одна деталь, вроде бы незначительная, но от которой зависит все остальное. Если бы в том же самом грязном подъезде побелили бы только один этаж, стены были бы разрисованы прямо сразу, по свежей красочке, и притом наверняка гадостью. Или: если замазать на грязной стене грязное словцо, оно будет немедленно по этому самому замазанному и гладкому выцарапано гвоздем – для надежности. Богатая усадьба посреди бедной деревни выглядит так, что хочется ее спалить. И так далее.
Есть «естественное чувство» различения хорошего и плохого, работающее отнюдь не по УК, так есть и «естественное чувство» различения справедливого и несправедливого, работающее тоже своеобразно. Справедливость воспринимается им как этакая гладкая равномерность, когда «везде примерно одно и то же» в смысле «хорошего» и «плохого». И что-то очень хорошее, торчащее и выделяющееся над равномерно плохим, кажется таким же оскорблением, как и грязная дыра посреди всеобщего благолепия. И даже хуже.
Автоматическая оценка «справедливости наблюдаемого мира» исходит из неосознаваемого предположения, что все наблюдаемое является единым целым и как-то связано между собой. Все зависит от всего, каждое явление как-то соотносится со всеми остальными.
То есть: если везде хорошо, а в одном месте плохо, то это одно место воспринимается не нейтрально, а либо как опасность и угроза (это гнездо, откуда плохое расползется, и везде будет плохо), либо как жертва (везде хорошо, потому что здесь плохо). Точно так же что-то явно хорошее (добротное, здоровое, сильное) на фоне общей нищеты, немочи и развала воспринимается опять же не нейтрально (ну, вот все развалилось, а тут как новенькое, ну и что?), а либо как образец и пример для всех («и везде так будет, и на Марсе будут яблони цвести»), либо (чаще) как какое-то зло, сосущее соки из окружающего мира («им хорошо, потому что нам плохо»). Сияние богатых хором на фоне нищей деревни воспринимается (не умом, а где-то на дне сознания) однозначно: вот он, упырь, насосался и пьет соки. Из нас. И даже если умом понятно, что совсем даже не из нас, в голове все равно крутится: «ишь ты… ему хорошо, потому что нам плохо… клещ… упырь… все соки выпил». И желание избавиться от опасной нечисти, паука, раздувшегося от выпитой кровушки, растет.
Белое пятно на грязно-сером фоне, таким образом, воспринимается либо как «светлый прорыв в тучах», либо как крокодил, который солнце в небе проглотил. И тут же возникает желание крокодила прикончить.
Порядок и благолепие могут быть не всеобщими. Нет никакой необходимости пытаться за один присест осчастливить всю территорию Российской Федерации, назвав ее жителей скифами. Но явленное благо должно быть целостным и ограничиваться какими-то естественными границами. Теория «малых хороших дел» здесь не работает. Надо чинить весь забор, а не заменять по штакетинке. Надо класть асфальт на всю дорогу, а не на одну полосу.