Скинхед
Шрифт:
— Меня нельзя облизывать, — строго говорит Алка, поднимает лицо, и оно оказывается вовсе не ее, а наоборот, лицом той самой девочки, которая в наряде невесты пришла и теперь стоит тут, рядом с Ваниным диваном. — Нельзя, — повторяет девочка. — Я умерла, а это — кровь. Ты должен пойти со мной, ведь я — твоя невеста.
— Уходи! — просит Ваня. — Я устал. — И разворачивает девочку спиной, подталкивая ее к выходу.
— Зачем ты меня гонишь? — оборачивается удивленная Катька, и белая фата светло колышется над ее белыми кудряшками. — Я так по тебе соскучилась.
— Катька?! — Ваня страшно
— Не могу, — улыбается сестренка и размазывает по щеке что-то темное и страшное, сочащееся из-под белокурых кудряшек. — Ты разве не знаешь, меня убили!
— Кто? — холодеет Ваня. — За что?
— Как за что? — простодушно удивляется малышка. — Я же нерусская!
— Ну и что? — Ваня сходит с ума. — Кто про это знает? Ты же беленькая, голубоглазая! Ты — моя сестра!
— А папа-то у меня — татарин! — Катька дразняще высовывает язык. — Значит, меня тоже надо убить!
— Ка-атька! — голосом, громче самого громкого грома кричит Ваня. — Уходи! Дура! — И изо всех сил толкает хрупкую фигурку в белом подвенечном наряде. Вперед. К выходу. Туда, где за едва различимым проемом двери, он знает, безопасность и свет.
Слабая, легкая Катька взлетает прямо в облаке пышной белой юбки и стремительно летит к свету, сама становясь этим светом. Сияние, в которое превращается ее след, крепнет, набирает силу, заполняя собой все пространство подвала, вырывается наружу, придавливая солнечной тяжелой массой дом, улицу, город…
От этого слепящего света невозможно спрятаться. Он плющит затылок и плавит глаза. Он раздирает легкие и обжигает рот. И никак не понять, то ли это еще жизнь, то ли уже нечто совсем другое…
ГЛАВА ВТОРАЯ
Полковник Стыров внимательно слушал майора Банщикова, разглядывая фотографию Кирилла Слепакова — того самого Добрыни, лидера «Русских братьев».
Или он совсем ничего не понимает, или… Ну как с таким лицом — будто крысиная мордочка, и усики соответствующие — можно быть лидером кого бы то ни было? Добрыня… В насмешку, что ли, это погоняло себе взял? Плечики, как у девчонки-семиклассницы, татуированные руки без всяких признаков мышц. Сутулый, хлипкий.
— Это точно Добрыня?
— Кто ж еще? Хорош, да? Сморчок! Но Трефилов говорит, что он очень здорово заводит пацанов, харизма у него.
— А по поводу Баязитова твой Трефилов ничего не говорит? Обещал сегодня его нам доставить, помнишь? Ладно, что там у нас по Слепакову? Какой план?
— Завтра в городе появятся листовки в его поддержку от имени скин-команд.
— Разные?
— Конечно. И по текстам, и по исполнению. Нашим журналистам эта тема неинтересна, уже решили, что шум раздувать не станем, западных пока сдерживаем. Да и, кроме самого Слепакова, интервью брать не у кого, Добрыня категорически запретил своим бойцам общаться с прессой, так что «таймсы» и «монды» ждут освобождения националиста.
— Что в листовках?
— Разное. Главный упор на то, что этот негр распространял американскую заразу — наркотики, направо и налево совращал наших мальчишек, предлагая переспать за доллары.
— Хорошо. То есть Слепаков — борец против наркотиков и педофилии?
— Ну да. Парочку
— И все же… Как такого Слепакова мы обществу предъявим? Какой, на хрен, он борец? Стрючок усыхающий. Сколько ему?
— Двадцать семь.
— Возьмете в разработку, хоть подкачайте немного. Стероидов каких-нибудь поколите, чтоб на бойца стал похож. Позорище же…
— Да мы уже придумали, как его «интеллигентность» обыграть.
— Интересно.
— Трефилов решил сделать его… поэтом!
— Кем? — оторопел Стыров.
— Вот именно! А поэты — они все такие, не от мира сего, субтильные мечтательные.
— Что, правда, стихи пишет?
— Не писал — так будет. А к литературе он самое прямое отношение имеет — сидит на вахте в издательстве, пропуска проверяет. Так что будем защищать от преследования русского поэта-патриота Слепакова, чья душа плачет кровью, видя надругательство над родной землей…
— Так… А чего он на американца полез?
— Так тот же к девушке его приставал! Цинично и нагло.
— Стоп. Негр же только что был педофилом…
— Эти негры, — скорбно покачал головой Банщиков, — им все равно кого. Потому и СПИД бушует по планете.
— Кто первым выступит в защиту?
— Как кто? Либералы, конечно. Уже все сверстано. Я думаю, они на выборах его в свой избирательный список включат. Идейку подкинем.
— Хулиганы, — довольно хмыкнул Стыров. Эта операция ему положительно нравилась. — Идеологии бы еще чуток плеснуть, чтоб покруче.
— Уже. Слепакова перевели в камеру к «политическим», там сейчас наш «народник» Граевский мается.
— Это тот, который — «россизм»?
— Он самый.
«Россизм» — абсолютную белиберду из праворадикальных неонацистских взглядов и идей русского православия — изобрел полоумный лидер одной из партий-однодневок. На эту чушь и внимания-то никто не обратил, а скины вдруг подхватили! Видно, по принципу «рыбак рыбака»… Сам Стыров, сколько ни тужился, не смог найти логики в россизме: вроде, с одной стороны, «Христос — наш бог», а с другой — «Раса выше веры», «Кровь объединяет, религии разъединяют», то есть доктрины арийского язычества. Соответственно, и кумиров у россистов двое — Николай Второй и Адольф Гитлер. Причем, по Граевскому, русского царя жиды и большевики принесли в ритуальную жертву, за что Гитлер им беззаветно мстил… Свастика же, которую фюрер героически нес в порабощенную Россию, не что иное, как православный крест, скрючившийся от боли за русский народ. Во как.
— То есть знакомство в тюрьме двух мучеников за идею… Неплохо. Что Трефилов говорит?
— Трефилов на проводе, — раздался в динамике голос секретаря.
— Тащ полковник, — растекся по кабинету вальяжный нагловатый голос, — как обещал, Баязитов у нас. Вернее, не у нас, в реанимацию отправили. Он без сознания, что-то серьезное с рукой.
— Главное, голову его сохрани, — довольно засмеялся Стыров, — чтобы было, что отрубать!
Вроде все выходит, как надо, тьфу-тьфу! Скинхед Баязитов обречен на показательный процесс, а он, Стыров, на очередную награду.