Скитания

Волков Александр Мелентьевич

Когда кончилась гроза и богомольцы разошлись с рынка, Елеазар бен-Давид с удивлением и тревогой увидел, что Ревекки около него нет. По его приказу Рувим обежал рынок и прилегающие улицы, но не нашел девушки.

Хотя солнце стояло еще довольно высоко, Елеазар с беспокойством поспешил домой, надеясь там найти дочь.

Узнав об исчезновении Ревекки, Мариам разорвала на себе одежды, посыпала голову пеплом из очага, оплакивая девушку:

– Возлюбленная дочь моя, юнейшая и прекраснейшая из дочерей Израиля, лоза виноградная без порока, светлая звезда, ведущая путника в пустыне!..

Кто, злокозненный, безжалостно растоптал розу Сиона, кто под корень подрубил цветущую смоковницу?!

Кухарка Нахама вторила госпоже, а Елеазар стоял посреди комнаты с потемневшим лицом, грозный, как древний пророк.

– Молчите, глупые женщины! – наконец воскликнул он. – Непокорная дочь не заслуживает слез! Пусть сопутствует ей проклятие на ее нечестивом пути!..

Пораженная Мариам умолкла, а кухарка с любопытством спросила:

– Неужели вы думаете, хозяин, что Ревекка убежала?

Елеазар мрачно ответил:

– Как видно, она только притворилась, что покорна моей воле, а в голове у нее было другое… Ревекка не овца, а дикая серна!

Мариам, всхлипывая, сказала:

– Но куда же могла девочка скрыться? Кто даст ей убежище? Ревекка никого не знает за пределами гетто!

– Никого?!

Елеазар задумался. Никого? Старик стал вспоминать тех, кто чаще всего появлялся возле его меняльного стола.

С доном Кристофоро Монти, сборщиком папских податей, Елеазару приходилось сталкиваться по ростовщическим делам. О любовных похождениях монаха говорил весь Неаполь, но разве могла к нему сбежать непорочная Ревекка? А похитить молодую девушку папский коллектор вряд ли решился бы, это вызвало бы слишком большой скандал.

Молодой маркиз дель Ардженти? Большая часть его драгоценностей стала собственностью Елеазара. Маркиз явился для переговоров в дом ростовщика. Он осмелился сделать комплимент Ревекке по поводу ее красоты, хотя и видел ее только под покрывалом. Но девушка ответила ему так, что молодой повеса не осмеливался больше с ней заговаривать. Нет, это не Ардженти.

Но кто же тогда? И тут услужливая память нарисовала Елеазару образ юного школяра в черной сутанелле, который часто – слишком, пожалуй, часто! – появлялся возле прилавка синьора Анжелико Гонелла, соседа по рынку.

Он, конечно, во всем виноват он, этот красавчик с голубыми глазами и первым пушком над губой! Елеазару припомнилось, что он даже замечал восхищенные взоры, которые юноша бросал на его дочь. Тогда он, Елеазар, не придал этому значения, о слепец, слепец! Да ведь назойливый школяр однажды в присутствии его дочери называл свой адрес, описывая дорогу… Тогда Елеазар не обратил на это внимания, но теперь ему стало ясно, что они обо всем сговорились. Какое коварство!

Проклиная дочь, Елеазар сознавал, что Ревекку толкнуло на безумный шаг предстоящее замужество со стариком.

Но что теперь делать? Разыскать беглянку, объявить, что ее не отдадут за Манассию бен-Иммера, что она сможет по своей воле выбрать мужа из иудина [95] племени? Нет, нет и нет! Бегством к христианам Ревекка навек запятнала себя, и он, Елеазар бен-Давид, столп веры, один из старейшин синагоги, [96] не сделает неверной дочери ни малейшего снисхождения.

А

старая Мариам, понимая, что творится в душе ее мужа и повелителя, напрасно взывала о милосердии, напрасно пыталась доказать, что дочь, быть может, ни в чем не виновата.

95

Евреев часто называли иудиным племенем по имени Иуды, одного из их родоначальников.

96

Синагога – молитвенный дом у евреев.

Елеазар решил вернуться на рынок и узнать от книготорговца, кто этот школяр, где он живет. Но оказалось, что уже свечерело, и на рынок идти было поздно.

За всю ночь Елеазар и Мариам не сомкнули глаз, но на все мольбы жены старик не ответил ни единым словом.

Едва забрезжил рассвет, Елеазар уже стоял у закрытых ворот гетто. На рынке его терпение подверглось новому испытанию; синьор Анжелико не спешил к своим книгам. Но вот он появился с добродушной улыбкой на маленьком, сморщенном, как печеное яблоко, лице. Он весело обратился к меняле:

– Друг Елеазар, ты сегодня без своего кошеля, за обладание которым охотно поломали бы копья графы и маркизы?

– Сер Анжелико, меня мучит совесть… (Гонелла удивленно пожал плечами.) Вы ведь знаете молодого школяра в черной сутанелле, который часто роется в ваших книжках?

– Как же, – утвердительно кивнул книготорговец. – Еще недавно он купил у меня превосходное издание «Геометрии» Эвклида.

– Так вот, на днях я менял этому юноше гульден и теперь вспомнил, что недодал ему два сольдо, целых два сольдо! Я должен вернуть их клиенту!

– Честность в торговых делах – важное дело, сосед, – снисходительно заметил Анжелико. – Ты можешь послать деньги с моим мальчиком, он знает, где живет Филиппо Бруно.

– А, так его зовут Филиппо Бруно? Я не хочу никого затруднять и сам отнесу недостачу, а кстати и попрошу прощения.

– Воля твоя, – ответил книготорговец. – Насколько я помню, Бруно живет в доме Фазуччи на улице Добрых бенедиктинцев.

Через полчаса Елеазар очутился перед пансионом Саволино. Вид его был так дик и мрачен, что Цампи, стоявший на своем посту, перепугался и воскликнул:

– Разве Страшный суд уже начался и мертвецы встают из могил?

Услышав эти зловещие слова, ростовщик повернулся и побежал вверх по улице с такой быстротой, точно сам дьявол гнался за ним по пятам. Полы его длинного кафтана бились о тощие ноги в коричневых чулках, расшитая серебром ермолка слетела с седых кудрей, и он не остановился, чтобы ее поднять.

Так бежал он, ничего не видя вокруг, чудом не попадая под колеса быстро мчавшихся карет, не слыша насмешек, которыми осыпали его зеваки. В его мозгу громоздились страшные библейские образы, ему мерещился Авраам, поднявший нож над поверженным Исааком, Самсон, обрушивающий колонны пиршественного зала… [97]

97

По библейскому преданию, Авраам хотел убить своего сына Исаака в жертву Богу. Силач Самсон, взятый в плен врагами, разрушил дом, куда его привели, чтобы поиздеваться над ним.