Скобелев
Шрифт:
— Да что вы, ваше превосходительство, — затараторил молодой человек. — Как говорится, кантинэ неглижабль!
— Неглижабль, — Скобелев глянул на заманчивую брюнетку, но та лишь томно ворохнула длинными ресницами. — За милых женщин, друг мой. За украшение нашей грубой солдатской жизни, за венец творения…
За венец выпить не успели, так как в номер вошел Алексей Николаевич Куропаткин.
— Шел на ваш львиный рык, как на маяк.
— Алеша! — радостно заорал Скобелев. — Алешка, друг ты мой туркестанский, откуда? Дай обниму тебя.
— Вы знаете, Михаил Дмитриевич, мою слабость:
Гости ретировались мгновенно, но друзья с объятьями не спешили. Скобелев вдруг обиделся, а Куропаткин разозлился.
— Ну и зря. Брюнеточка страстью полыхала, а ты… В каком виде меня показал перед нею?
— В хмельном, — отрезал Куропаткин, садясь напротив. — Чего изволите делать дальше, ваше превосходительство? Хвастаться победами, ругать тыловых крыс или страдать от непонимания? Я весь ваш репертуар наизусть знаю, так что давайте без антрактов.
Скобелев усмехнулся, налил бокал, неторопливо выпил. привычно расправив бороду, сказал трезво и горько:
— Нет, Алексей Николаевич, ничего ты не знаешь. Война здесь другая, не наша какая-то война. Здесь за чины воюют, за ордена, за царское «спасибо», а потому и продают. Меня, думаешь? Да плевать я на себя хотел: эка невидаль для России — еще один талант под пулю подвести. Солдат продают, Алеша, силу и гордость нашу. И меня продавать заставляют. Как вспомню песню, с которой куряне в бой шли, так… Женихами шли! Верили мне, как… как своему верили, понимаешь? И осталась та вера на Зеленых горах…
— Так вернитесь за нею, — тихо сказал Куропаткин. — Не знаю, какой вы полководец, но вы — вождь. Прирожденный вождь, в вас какая-то чертовщина необыкновенная, за вас умирают радостно. Лет этак двести назад вы бы ватаги по Волге водили и княжон персидских в полон бы брали не хуже Стеньки Разина.
— А может и лучше, — не без самодовольства заметил генерал. — Ватаги бы водил, а войска больше не поведу. Не хочу я, чтоб моим именем солдат на бессмысленную гибель обрекали, а посему кончим этот разговор. Хочешь со мной выпить — милости просим, а нет, так ступай задницу криденерам лизать.
— Или — или? Отчего же такие крайности?
— А оттого, что я — гордый внук славян, как назвал меня Александр Сергеевич. И каждый русский должен всегда помнить, что он — гордый внук славян, а не половецкий холоп и не ганзейский купчишка. И доколе мы будем помнить это, дотоле и останемся русскими. Особливым народом, которому во хмелю и море по колено, а в трезвости — так и вовсе по щиколотку.
— Весьма жаль, что наши славянофилы не слышат этой патетической речи.
— Плевать я хотел на славянофилов. Я уважаю всех людей, особенно если они — мои враги. А глупое славянофильство не уважает никого, кроме себя. Нет уж, Алексей Николаевич, ты меня с этими господами не смешивай, я Россию со всеми ее болячками люблю, без румян и помады.
— А что же на поле брани ее бросили? — Куропаткин подождал ответа, но Скобелев угрюмо молчал. — Не логично.
— Потерял я право людьми командовать. Уверенность ту ослепительную, что непобедим
— В победу?
— В необходимость гибели солдат русских не верю! — крикнул Скобелев. — Понасажали старичья в эполетах на нашу голову, а я не желаю кровью солдат своих их тупость оплачивать. Не желаю, не буду и… и в отставку подам. Лучше турнепс разводить.
Он залпом выпил вино, расправил бакенбарды, пересел на диван и взял гитару. Подстроив, негромко запел по-итальянски, но Куропаткин видел, что занят он не песней, а думами, и что думы эти тяжелы и тревожны.
— А я-то, дурень, к вам стремился. Мечтал, что пригожусь, что повоюем вместе, как в Туркестане воевали.
— Так в чем же дело? — спросил Скобелев. — Возьми газеты, читай вслух, где дерутся. И рванем мы с тобой, Алеша, куда хошь — хошь в Африку, хошь в Америку. Наберем тысячу молодцов и покажем миру, что такое русская удаль.
Не распахнись дверь, может, и вправду уехал бы Михаил Дмитриевич Скобелев в чужие земли. Воевал бы за чью-то свободу или стал бы конкистадором, покорял бы народы государям и президентам или сложил бы где шальную голову свою. И не зубрили бы тогда гимназисты его биографию, не ставили бы ему памятников, не называли бы его именем улицы, бульвары и площади. Но дверь распахнулась, и вошел светлейший князь Имеретинский.
— Здравствуйте, господа. Не помешал, Михаил Дмитриевич?
Из-за плеча Александра Константиновича выглядывала всегда хмуро озабоченная, но сегодня прямо-таки источавшая благостное удовлетворение скуластая физиономия капитана Млынова.
3
Столь растерянного Скобелева Куропаткину никогда еще видеть не приходилось, хотя он несколько растерялся и сам: уж слишком неожиданным было появление подобного гостя в скандальной бухарестской гостинице. Михаил Дмитриевич как разинул рот, так с открытым ртом и остался, в то время как Алексей Николаевич нашел силы осторожно и беззвучно переместиться в самый дальний угол. Князь Имеретинский вежливо улыбнулся и, не обратив внимания ни на хозяина, ни на бухарский халат, ни на бутылки, ни на гитару, сразу же коротко поведал, что образована Ловче-Плевненская группа, в состав которой включен и отряд генерала Скобелева.
— Мой отряд? — глухо спросил Михаил Дмитриевич, все еще пребывая в растерянности. — Помилуйте, какой, собственно, отряд? Остатки курян да потрепанные сотни Тутолмина?
— Не совсем так, генерал. Ваш отряд — шестьдесят четвертый пехотный Казанский полк, батальон Шуйского полка, три батареи четвертой артиллерийской бригады, саперный взвод и прошедшая полный полевой ремонт Кавказская бригада полковника Тутолмина.
Скобелев беспомощно глянул на скромно стоявшего у стены Куропаткина, на невозмутимого адъютанта и медленно провел руками по лицу, окончательно растрепав бороду.