Скорпион
Шрифт:
На всякий случай побродил у останков машины — тщетно; рафинированная штучка из арсенала оперативной техники не выдержала жестокого испытания огнем. Голова девочки была запрокинута к небу и глаза были открыты — я закрыл эти глаза: звезд все-таки не было, а когда нет звезд, зачем тогда смотреть?
После у меня интересовались: почему оказался на шоссе? Я высказал по этому поводу свою версию, и в неё поверили, или сделали вид, что поверили.
Теперь я думаю: почему всех интересовал вопрос, который, на мой взгляд, ничего не значит?
Почему
Должен признаться: я набил морду мальчику Стасику. Не знаю, право, как такое случилось. Я гулял по городу случайно встретил его — я, признаюсь, обрадовался: ба, старый знакомый: такой симпатяга, рослый и спокойный, такой счастливый.
Я поступил как дилетант. Время идет-идет, а я все ещё остаюсь рефлектирующим малым. Это плохо, лишние эмоции, мысли, воспоминания вредят делу.
И тем не менее, случайная встреча у дома, в тени которого когда-то пряталась машина девочки по имени Ася. Хотя инструкцией мне строго предписано: примерное поведение у стен жилых домов. Я нарушил инструкцию: набил морду мальчику Стасику. За что? За то, что он так любит мороженое и шампанское. В нашей сдержанной жизни надо умерять свои желания.
Я бил по плотной красивой морде с вульгарной простотой. В противном случае я бы его убил. Он хрюкал разбитым носом и я боюсь, не понимал, за что его бьют?
Через месяц меня перевели на другое место службы. Академик после смерти внучки работал на износ. Он мотался по стране, он бился со своими научными оппонентами, с ним было интересно работать. Однако вскоре меня вызвал Нач и предложил перейти в другое подразделение.
— Почему? — не понял я.
— А то ты не знаешь, — отрезал генерал-майор.
— Не знаю.
— Если ты уж там случайно оказался, — сказал Нач, — то бежать надобно было без оглядки.
— А вдруг она бы жила?
— Как я понял: не жила бы.
— Не жила, — согласился я.
— Тогда какого же…
Нач был прав: если бы я случайно не оказался на шоссе, ближе к ночи, я бы продолжал спокойно работать с Академиком, но так как я все-таки оказался на шоссе, ближе к ночи… Наверное, Академику просто не хотелось встречаться с тем, кто первым увидел его живую внучку неживой. На беду я оказался именно тем, кто первым увидел…
Мой новый подопечный занимался политической деятельностью; будем его называть Государственно-политическим чиновником (ГПЧ). В кабинете Нача я изучил документы на нового хозяина. Они были составлены с бюрократической добросовестностью и любовью; по ним очень легко было составить мнение о достоинствах и недостатках, о привязанностях и перспективе политического роста ГПЧ.
— Вижу,
— Вот именно, — Нач аккуратно перевязал атласные тесемочки на папке; потом заложил её в сейф.
Сейф был знаменит, он был неподъемен, из брони и с невероятными секретными запорами — мечта шпионов.
— Вот именно, — повторил Нач, закрывая сейф тремя ключами. — За эти папочки, мой друг… многие… Информация в наше время дорогого стоит. ГПЧ мужик хваткий, без дури и не жадный, но ухо держи с ним востро… Понимаешь?
— Понимаю.
— Не встревай. Ты это у меня любишь встревать! И без моего разрешения.
— А если очень хочется.
Дядя Коля поглядел на меня поверх очков; напоминал обрюзгшего учителя, вынужденного читать нотацию недотепе-ученику:
— Саша, не надо, а? — сочувственно проговорил. — Политика — это политика. С бабой ты, может, и кто-то, а здесь ты — дырка от бублика, — и мой непосредственный руководитель поднес к моим глазам сушку.
Дело в том, что дядя Коля любил не только разводить цветы, он ещё любил чаевничать в своем кабинете: на столе стоял самовар-красавец, а в плетенной корзинке всегда лежали баранки.
Я пожал плечами: не спорить же по такому несущественному вопросу, кто я есть, и есть ли я вообще?
Иногда я смотрю телевизор; со мной это случается довольно-таки редко. Это случается, когда мне не о чем говорить с очередной любимой. Ей пора уходить, она не уходит, она считает, что её присутствие благотворно влияет на мою нервную систему. И тогда я включаю телевизор и смотрю на экран.
Однажды я увидел, как «работают» мои коллеги. Надо признаться: работали они грубо и топорно. Политический деятель, которого они охраняли, пытался поговорить с народными массами; так они, молодцы, теснили его от масс, таращили во все стороны глаза в попытке отыскать в радостно-возбужденной толпе счастливого народа подлого бомбиста; словом, напоминали биологических роботов с одной примитивной программой: отдать свою жизнь во имя идеи.
Признаюсь, однако, что и себя я видел как-то на экране: был не лучше. Академик был прекрасен, а я сам на себя не походил: полудебильный малый с носорожьей свирепостью и подозрительностью всматривающийся в безобидный ученый люд.
И получается: я все-таки есть; я увидел себя на телевизионном экране, меня трудно было узнать, но тем не менее…
Я — есть, потому что существуют те, кто нуждается в защите своей ценной плоти. Я не говорю сейчас об ученых; они умницы, своим беспросветным трудом укрепляют могущество и обороноспособность родины; я о тех, кто еженощно думу думает о заботах и чаяниях народа, кто не жалеет живота своего ради собственного благополучия. Они, олимпийские боги, нуждаются в охране, и я согласен: мало ли какому дураку покажется, что его проблемы никого не интересуют. Но вопрос в другом: мы в силах защитить тела, а кто защитит наши души? Кто защитит души всех нас — от нас же самих?