Скорпион
Шрифт:
Всего этого не знал наш новый руководитель, и поэтому по его приказу выбросили горшки с цветами. Жаль, если бы ему объяснили полезность растений, то он бы непременно их оставил. И, возможно, поливал бы каждый день.
— Как дела? — поинтересовался Рябенький.
— Все хорошо, — отвечал я.
— Хочу вам, Алекс, задать несколько вопросов.
Алекс? Это кто? Поскольку в кабинете никого больше не было, то я решил, что обращаются ко мне.
— Так вот. В последнее время вы ничего не замечали?
— Я вас не понял, —
— Утверждают, что вы были последним.
— Последним?
— Да, кто видел Николая Григорьевича.
Я не сразу понял. Николай Григорьевич?.. Дядя Коля?.. И все-таки вспомнил, что действительно друга моего отца дядю Колю называли ещё «Николай Григорьевич».
— Не знаю, — отвечал я.
— В сущности, не это главное; меня интересует, о чем вы говорили, прощаясь?
— Сейчас вспомню, — сказал я; надо признаться, с памятью у меня плохо. Беда с памятью — иногда забываешь то, что не следовало бы забывать. — О часах, знаете, говорили.
— О часах?
— Да, у Николая Григорьевича часы спешили, он искал хорошего часовщика. У меня такой есть, школьный товарищ.
— И все?
— Все.
— А что он делал?
— В каком смысле?
— Работал над документами, читал, стругал карандаши, поливал цветы, когда вы уходили?
— Когда я уходил?.. Да! Когда я уходил, он решил поливать цветы. Чтобы, как я понимаю, не завяли.
— И на этом вы расстались?
— Да, — ответил я.
— Хорошо, спасибо, вы свободны, — сказал мой новый руководитель и сел за стол.
Свободен? Кто? Но поскольку нас в кабинете было двое, то я решил, что я. Я так решил, наверное, потому, что Рябенький был занят: он писал — он увлеченно строчил на бумаге. Быть может, работал над новой инструкцией, запрещающей сотрудникам самоликвидацию.
Видимо, я не застрелюсь потому, что нам по инструкции приходится отчитываться за каждый боевой патрон. Как же я отчитаюсь, если отправлю пулю в лоб?
Нач же застрелился, наплевав на все инструкции, которые в категорической форме запрещают стрельбу в помещениях, не приспособленных для подобных утилитарных целей.
Прежде чем нарушить инструкции, он сложил в папочку поврежденные странички и передал мне:
— Таким вот образом.
— ?!
— Здоровье не то, брат. Шалит.
— Николай Григорьевич?
— Со здоровьем шутки плохи, понимаешь, — и задумался; может быть, в эту минуту он размышлял, куда лучше пустить пулю?
— Николай Григорьевич, — я вспомнил, как его зовут, и теперь беспрестанно называл его имя и отчество.
— Тсс! — Нач приложил палец к губам и сообщил, в какой политической ситуации я могу использовать документы.
Я ответил: а если такой ситуации вообще не возникнет, которая им столь оптимистически прогнозируется?
— Ну тогда, сынок, извини, — развел руками Нач. — Тогда я не знаю, в какой стране мы живем.
Когда ближе к полудню
Нач дядя Коля ещё был жив, когда мы стали с ним прощаться. За окном был вечер, ближе к ночи.
— Ты где завтра будешь, сынок? — поинтересовался Николай Григорьевич.
— Сопли. Забюллетеню, пожалуй. А что? Если что надо…
— Нет-нет, — отмахнулся генерал-майор. — Болей на здоровье. Сопли, это ещё хорошо. Мой тебе совет: кварц принимай, помогает и укрепляет.
— Спасибо, — поблагодарил. — А вы не уходите? — задал я очередной нетактичный вопрос.
— Поработаю, — ответил дядя Коля. — Давай-ка дружище, на счастье…
Мы пожали друг другу руки, и я направился к двери. У двери генерал-майор меня окликнул:
— Саша?
Я оглянулся: он сидел за столом, и желтушный свет настольной лампы освещал часть его крупного породистого лица.
— Что?
— Нет, ничего. Который час?
Я сказал. Он глянул на свои часы, снял с руки. Хмыкнул:
— Черррт! Спешат, задрыги! Надо бы отдать в ремонт.
— У меня часовщик, — вспомнил я, — школьный товарищ.
— Ладно, как-нибудь потом. В другой жизни, — пошутил.
На этом и расстались. Я уехал лечить насморк, а дядя Коля остался работать в своем кабинете: у него была такая привычка — работать до позднего вечера, буквально до полуночи.
Теперь я понимаю, почему он доверил мне документы. Он хорошо знал, что такие, как и я, родились под искусственным светом — родились под кварцевым светом идей. От кварцевых процедур замечательный цвет лица. И люди, знал Нач, родившиеся под кварцевым солнцем и вечно живущие под ним, никогда не узнают очистительного пламени жизни, а, следовательно, будут жить всегда… жить, как они живут… и считать свою жизнь…
Или все куда проще: Нач своею смертью откупал меня. Он хотел, чтобы меня не перемолола чудовищная бетономешалка власти, но разве можно спастись от её ножей?
Но надо признаться — ничего не изменилось. Человека нет — и ничего ровным счетом не изменилось.
Был такой генерал-майор, а теперь его нет. Почему? Потому, что у него заспешили часы. Он пришел к руководству, и его спросили: который час? Он ответил на этот вопрос. А ему сказали: э, батенька, торопитесь, как и ваши часы; уберите, понимаешь, ваш компромат, добытый в обход нашего законодательства; забудьте то, что знаете, и отправляйтесь на пенсию — на заслуженный, значит, отдых. Почему, наверное, не понимал Нач. Как почему? Хотим подарить вам за плодотворную работу цветной телевизор. У меня есть цветной, говорил Нач. Будет два, объяснили ему, лучше ведь два, чем один?