Скрут
Шрифт:
— Эге-гей!!
От звонкого, пронзительного крика у нее самой заложило уши. Она взялась за голову, глядя на звезду Хота и счастливо, бессмысленно улыбаясь:
— Мама… Мамочка… Мама…
…И уже не верится, что он был. Что чудовище убивало на ее глазах, что чудовище подходило совсем близко, касалось ее собственной кожи… Вернувшись к людям, она в первую очередь потребует баню и два больших зеркала. И посмотрит, не осталось ли отметины на спине. И если что — велит прижечь каленым железом…
Нет, правда?!
Она
— Где ты? — спросила она, вскинув голову. — Где ты, чучело, а? Где ты, а хочу знать! Ну-ка, появись!..
Ответить было некому.
Всю ночь она пробродила по лесу, как помешанная или как русалка. Запрокидывала лицо, окликала темноту над головой — и накричалась до того, что лишилась голоса. Впервые за много суток ночь была пуста; Илаза отважилась даже заглянуть в огромное, на полствола трухлявое дупло — но в дупле жил сыч. Она рассмеялась и пошла дальше; ей казалось, что вот-вот среди расступившихся деревьев найдется огромный уродливый труп. Тогда она без страха отрежет… клок волос или что там можно будет отрезать… и принесет матери, как трофей…
Под утро сгустился туман. Она стояла, разинув рот, и смотрела, как сизые, плотные струи, похожие на вспушенные кошачьи хвосты, заливают дно оврага, клубятся среди деревьев, как проснувшийся ветер силится их расшевелить — и не может. Илаза и сама уже стояла по пояс в тумане, и бедное, воспаленное, измученное бессонницей сознание подсунуло ей картину: она новобрачная… В белом платье с длинным, невыносимо длинным шлейфом, который тянется по дну оврага, обвивает стволы, застилает собой всю землю.
Она отыщет его труп позже. Когда взойдет солнце; она не уйдет отсюда, пока…
— Тебе не холодно?
Илаза все еще была в своем видении. Она не хотела возвращаться и, конечно, она ослышалась. Здесь ее некому окликать. Здесь больше никто не заговорит с ней из ветвей…
— Что ты так смотришь?
Небо сейчас обрушится, как потолок. Ветви деревьев лягут ей на плечи, вдавят в землю, будто червяка…
…Почему она поверила?! Почему обманула себя? Зачем?!
— Ты плачешь?
Она совершила усилие. Ох, как больно; по праздникам кузнецы на ярмарках соревнуются в силе, гнут стальные прутья и кидают тяжелые камни, так, что глаза вылезают из орбит. А взять себя в руки труднее, ой, труднее, чем сломать подкову…
Она улыбнулась — заболело лицо:
— Я… Туман. Красиво… А как…
Она чуть не спросила, как он себя чувствует.
— Ты не обиделась, что я так невежливо оборвал наш разговор? Тот, что ты завела о пауках, а?
Он все понял.
У нее отнялись ноги. Как во сне, когда хочется бежать, а туман путается, захлестывает колени… жгутом…
Держать улыбку! Во что бы то ни стало
— Нет, — кажется, голос ее звучал достаточно ровно и мило. — Вряд ли… в наших с вами отношениях уместен какой-либо этикет…
Прямо перед глазами у нее вдруг оказались его обширные, отвратительные очертания. Будто бы раньше он стеснялся либо щадил ее — а теперь не стесняется и не щадит. Хорошо хоть, что солнце не взошло еще…
— Ну почему же, — голос, кажется, раздумывал. — Этикет бывает полезен во всем… В конце концов, этикет можем установить мы сами. В широком смысле этикет; с правилами поведения и… наказаниями за неисполнение таковых. А?
Становилось все светлее; ей казалось, что она различает ее голову. Что по обе стороны этого муторного сооружения подрагивают два изогнутых отростка, в миниатюре повторяющих конечности. Что между ними…
Не зажмуриваться! Ее слабость — признание ее вины. Возможно, он умрет еще… возможно, его смерть отсрочена, надо только выиграть время…
Она смотрела прямо перед собой, усилием воли заставив очертания расплываться перед глазами. Каждая веточка двоилась; на месте собеседника маячило бесформенное серое сооружение. Случайно, мельком, скользнула удивленная мысль: облекать свои мысли в такие слова пристало разве что церемониймейстеру. И еще учителю хороших манер… Какое нелепое сочетание — законодатель этикета сидит в темных кронах, и…
Это что у него? Что это?!
Она не выдержала. Провела кулаком по лицу — едва не выдавив собственные глаза из глазниц. Замигала, будто вытряхивая соринку:
— Сейчас… я…
Над головой у нее скрипнул смешок:
— Да-да. Я подожду. Теперь я очень долго буду твоим собеседником. Тебе надоест.
Илаза сломалась.
Ноги ее подкосились; она рухнула сперва на колени, а потом ничком на траву, закрывая руками голову, будто желая ввинтиться в землю, как дождевой червь. Роса промочила ей ресницы, восполнив недостаток слез, которые снова почему-то не желали идти. Тошнотворный страх, охвативший ее, не был больше страхом жертвы; так боятся преступники, которых ведут на эшафот. Те самые, которые осознали уже свою вину…
— Вставай.
Она плотнее вжалась в траву.
Присутствие. Близкое-близкое; треск платья на спине. Она хотела молить о пощаде — но горло не повиновалось, сведенное судорогой.
Укус слепня. Резкая сильная боль.
«Когда они парализованы, разлагающий яд действует медленно… Кровь становится уже не кровью, а совсем другой жидкостью… А тело…»
Слезы наконец смилостивились над Илазой и хлынули, заливая лицо. Она лежала, вцепившись обеими руками в землю, с ужасом вслушивалась в собственное тело и призвала смерть. Ту, которая побыстрее…