Скрытый террор
Шрифт:
Самой любимой пыткой Айлтона был, видимо, «насест для попугая», и он с удовольствием объяснял слушателям ее преимущества. «Она начинает действовать, — говорил он, — когда заключенный уже не может держать шею прямо. Если шея у него начинает запрокидываться, значит ему уже больно».
Не успел Айлтоя сказать это, как заключенный, привязанный к «насесту для попугая», запрокинул голову назад. Айлтон рассмеялся и подошел к нему поближе. «Нет, так не пойдет, — сказал он. — Он просто притворяется. Смотрите!» Айлтон схватил заключенного за голову и энергично потряс ее. «Шея у него еще крепкая. Он лишь прикидывается. Он еще не устал
Есть здесь и другие тонкости, говорил лейтенант. Электрический ток, поучал он, можно использовать где угодно и когда угодно. Но при этом необходимо следить за напряжением. Вы же не хотите, чтобы заключенный умер. Вам нужно лишь заставить его говорить. Затем он стал зачитывать цифры: напряжение и продолжительность допустимого воздействия на организм человека. Мурило, все еще стоявший на консервных банках (ноги у него были уже все в крови), пытался запомнить цифры, но боль теперь была такой острой, что ни о чем другом он уже думать не мог.
Есть еще один метод, продолжал Айлтон, который сегодня демонстрироваться не будет. Он дает прекрасные результаты. Речь идет об эфирных инъекциях в мошонку. Эти инъекции причиняют заключенному острую боль, и у него тут же возникает желание говорить.
Лейтенант рекомендовал также (не демонстрируя в тот день) еще один метод извлечения информации под названием «афогаменто»: заключенному запрокидывают назад голову и начинают вливать в ноздри воду. Чтобы продемонстрировать, что сила удара от электрического тока увеличивается, если кожа у человека влажная, один из охранников облил водой заключенного, привязанного к «насесту для попугая», и включил ток, с тем чтобы все видели, что его тело задергалось еще сильнее. Заключенный стал кричать, и тогда охранник сунул ему в рот носовой платок, Айлтон жестом показал, что этого делать нельзя. «Обычно кляп применять не следует, — сказал он не без некоторого лукавства. — Ведь если у заключенного будет закрыт рот, как он тогда сможет что-то сказать?»
Занятия продолжались уже 40 минут, и все это время, пока Айлтон давал пояснения, заключенных непрерывно пытали. Теперь уже все видели, что Маурисио, опутанный двумя длинными проводами, испытывал невыносимую боль. Приставленпый к нему охранник все увеличивал напряжение, пока не превысил допустимую величину. Маурисио, не в силах больше терпеть, всем телом рухнул со сцены прямо на чей-то стол. Это вызвало злорадный смех. Военные стали сталкивать его со стола, бить и пинать ногами. Все это сопровождалось грубыми шутками.
Мурило, несколько оправившийся от боли, с удивлением отметил про себя, что эти люди, все 80 человек, смеялись на протяжении всей лекции. Конечно, не так громко, как в тот момент, когда Маурисио свалился со сцены на стол, но все же смеялись. Смеялись откровенно, не стесняясь, хотя это никак не вязалось с тем, что происходило на сцене.
«Я вот мучаюсь здесь, — думал Мурило, — а эти веселятся». Веселились, правда, не все. Сержанту Монте во время пыток стало дурно, и он пулей вылетел на свежий воздух. Такая чувствительность немало удивила Мурило, поскольку тот же Монте как-то приказал младшему сержанту пытать Мурило электрическим током.
Занятия подходили к концу. Мурило хотел запомнить всех, кто принимал непосредственное участие в пытках. Конечно, может статься, что живым ему отсюда не выйти, но если все же он окажется на свободе, то этого так не оставит. Итак, Айлтон,
Айлтон спросил, есть ли у кого вопросы по поводу только что продемонстрированных пыток. Вопросов не было.
Мурило стащили с консервных банок и увели вместе с другими. В коридоре он встретил своего брата и еще одного заключенного по имени Жулио Бетанкур. Их вели, чтобы продемонстрировать новые пытки. На Жулио показали пытку, которая называлась «телефон». Охранник складывал ладонь в виде раковины и бил заключенного по ушам до тех пор, пока тот не терял слух. Об этом Мурило узнал позже. Что Айлтон демонстрировал на его брате Анжело, Мурило так и не узнал.
Вернувшись в камеры, заключенные почувствовали еще большее отвращение и ненависть к тюремщикам. (Охраннки помалкивали.) Лежа в нарах, Мурило услышал, как один из заключенных крикнул в пустое пространство: «Сволочи!» Другой все время повторял: «Это конец света. Это конец света».
Мурило тоже думал о только что пережитом. Все это время, вспоминал он, его больше всего волновало одно: как всем своим видом показать, что испытываешь невыносимую боль, иначе тебя снимут с консервных банок и подвергнут новой пытке. Конечно, острые края железных банок больно врезались в ступни, но боль эту все-таки можно было терпеть. Пытка же электрическим током была невыносима. Вот почему он гримасничал, показывая, что не может больше терпеть, и тайно надеясь, что его не постигнет участь Маурисио.
Он ужо не испытывал никаких эмоций. Ему не было стыдно за то, что его использовали как подопытного кролика. Он не злился на тех, кто над ним смеялся. И к Маурисио он уже не испытывал никакого сочувствия. Чувство самосохранения заслонило все. Он думал лишь о том, как бы его самого не сняли с консервных банок и не стали пытать электрическим током.
Вот и еще один день прошел. Главное — он жив, а ноги заживут. Эта мысль успокоила Мурило, и он почувствовал какую-то умиротворенность. Он знал теперь, что после всего пережитого в этот день никогда не обидит ни одного человеческого существа и не причинит ему боли, как бы его на это ни провоцировали.
Глава 8
Когда Дэн Митрионе попросил Байрона Энгла вновь направить его куда-нибудь за границу, шеф Управления общественной безопасности сразу догадался, что это вызвано материальными соображениями. На то жалованье, которое Митрионе получал здесь, в Америке, трудно было прокормить такую многодетную семью (шестеро из девяти детей все еще жили с Дэном в одном доме).
В Международной полицейской школе Митрионе числился хорошим инструктором. Звезд с неба он, правда, не хватал, но занятия проводил добросовестно и со знанием дела. У него выявилась способность запоминать имя и фамилию слушателя с первого же раза (особенно легко ему давались испанские и португальские фамилии). Но полного удовлетворепия от работы Митрионе все же не испытывал. Весной 1969 года Энгл вызвал его к себе и сказал, что решил удовлетворить его просьбу и вновь направить советником в Латинскую Америку.