Скульпторша
Шрифт:
— Прямо сейчас? — удивилась женщина.
— Да, если она, конечно, свободна. Если нет, мы можем договориться о встрече, и я подъеду потом.
Женщина взяла из рук Роз карточку и внимательно изучила ее.
— Позвольте поинтересоваться, о чем вы хотите поговорить? Роз неопределенно пожала плечами.
— Мне хотелось бы узнать общие сведения о школе, а также о том, какие девочки приходят сюда учиться.
— Вы случайно не та самая Розалинда Лей, которая написала книгу «Сквозь зеркало»?
Роз кивнула. «Сквозь зеркало» была ее последней и самой лучшей работой. Книга хорошо продавалась
— Я читала вашу книгу, — улыбнулась женщина. — И могу согласиться только с некоторыми вашими заключениями. Однако она мне понравилась, потому что заставляет хорошенько задуматься. Вы хорошо пишете. Впрочем, я уверена, что вы и сами это знаете.
Роз рассмеялась. Женщина нравилась ей все больше.
— Что ж, по крайней мере, это откровенное признание.
Женщина взглянула на часы.
— Давайте пройдем в мой кабинет. Через полчаса я должна встретиться с родителями одной нашей ученицы, а пока что я с радостью расскажу вам о нашей школе. Пожалуйста, сюда. — Она открыла дверь с табличкой «Секретарь» и попросила Роз пройти в смежный кабинет. — Присаживайтесь, пожалуйста. Хотите кофе?
— Да, если можно.
Роз устроилась на предложенном ей стуле, внимательно наблюдая за хозяйкой кабинета, занимающейся приготовлением кофе.
— Так вы и есть директор школы? — поинтересовалась она.
— Да.
— В мое время директорами были только монахини.
— Значит, вы тоже воспитывались при монастыре? Я так и подумала. Вы пьете кофе с молоком?
— Черный и без сахара, пожалуйста.
Директор поставила дымящуюся чашку на стол перед Роз и села напротив гостьи.
— Дело в том, что я тоже монахиня, — сообщила она. — Сестра Бриджит. Мой орден решил отказаться носить монашеские одеяния несколько лет назад. Мы решили, что наша форма создает искусственный барьер между нами и остальным обществом. — Она усмехнулась. — Не знаю, как это отражается на религии, но простые люди пытаются избегать нас, если им предоставляется такая возможность. При этом они считают свое поведение единственно правильным. Все это вызывает горькое разочарование, а разговор с такими людьми, как правило, становится неестественным.
Роз скрестила ноги и устроилась на стуле поудобнее. И хотя она не сознавала этого, но глаза сейчас выдавали ее: они светились теплом и добрым юмором. Еще год назад так было всегда, но горькая жизнь заметно уменьшила эту способность ее глаз.
— Все дело в чувстве вины, — высказала Роз свое предположение. — А кроме того, нужно следить за своим языком, чтобы не спровоцировать поучение, которое мы заслуживаем. — Она отпила глоток кофе. — А почему вы подумали, что я тоже училась в школе при монастыре?
— Из-за вашей книги. Вы хорошо в ней прошлись по многим установленным религиям. Мне показалось, что вы, должно быть, или бывшая иудейка или бывшая католичка. Протестантское бремя легче сбросить, если учесть, что оно не столь тягостно.
— Дело в том, что я не была
Сестра Бриджит сразу уловила нотку цинизма в голосе собеседницы.
— Но не теперь.
— Нет. Для меня Бог умер. — Она снова чуть заметно улыбнулась, обратив внимание на понимающий взгляд сестры Бриджит. — Да вы, наверное, сами читали об этом. В таком случае, не разделяю вашего вкуса в отношении выбора газет.
— Я должна просвещать, дорогая моя. И поэтому здесь мы читаем все: и бульварные газеты, и центральные. — Она не стала ни опускать глаз, ни показывать своего смущения, за что Роз была ей благодарна. — Да, я читала газеты. Я бы тоже отказалась от Бога. С его стороны это было весьма жестоко.
Роз кивнула.
— Если мне память не изменяет, — заговорила она, имея в виду свою книгу, — я посвятила религии всего одну главу. Но почему вы считаете, что с моими заключениями трудно согласиться?
— Потому что все они сделаны с учетом единого исходного условия. Ну, а так как я не принимаю ваше условие, следовательно, мне не подходят и ваши выводы.
Роз наморщила лоб.
— Какое условие?
— То, что красота — понятие поверхностное.
— Разве вы так не считаете? — удивилась журналистка.
— Нет.
— У меня просто нет слов. И это мне говорит монахиня!
— Это тут совершенно не при чем. В жизни я — кладезь мудрости.
Это утверждение прозвучало словно эхо, идущее от Олив.
— Вы действительно считаете, что красивые люди должны быть красивы во всем? Этого я не могу принять. Ведь тогда получается, что омерзительные, гадкие люди также должны оставаться гадкими во всем.
— Это вы сказали, а не я, моя дорогая. — Казалось, сестру Бриджит заинтересовала беседа. — Я просто поставила под сомнение ваше утверждение о том, что красота — величина поверхностная. — Она охватила чашку с кофе ладонями. — Такая мысль весьма удобна, то есть мы все можем сознавать себя добрыми людьми, но вот только красота в действительности является моральным качеством. Богатство позволяет нам стать законопослушными, щедрыми и добрыми. Самые бедные этого лишены. Даже доброта дается с трудом, если вы не знаете, когда и как заработаете свой следующий пенни. — Она как-то странно улыбнулась. — Бедность только тогда может поднять настроение и вдохновить, когда вы сами ее выбираете.
— С этим я согласна. Но я не вижу связи между красотой и богатством.
— Красота смягчает отрицательные эмоции, которые рождаются с одиночеством и отверженностью. Красивые люди постоянно получают разного рода вознаграждения. Так было всегда, да вы о том же говорите в своей книге. Поэтому у красивых людей меньше причин быть злобными, завистливыми и алчными. Они сами становятся центром подобных эмоций, хотя добровольно их никогда не вызывают. — Она пожала плечами. — Разумеется, всегда найдутся исключения, и о них вы тоже подробно рассказали в книге. Но, судя по своему жизненному опыту, могу сказать, что если человек симпатичен внешне, это качество как бы пронизывает всю его сущность. Можно даже поспорить, что первично: внутренняя красота или внешняя, но они, как правило, сопутствуют друг другу.