Скульпторша
Шрифт:
— Она меня заинтересовала. — Она не могла предугадать его реакцию на свои слова.
— Ну, разумеется. — Хэл неопределенно пожал плечами. — Она совершила нечто из ряда вон выходящее. Так что было бы странно, если бы такая личность тебя не заинтересовала. Ты с ней уже встречалась? Роз кивнула.
— Ну и?
— Мне она понравилась.
— Это потому, что ты слишком наивна. — Он потянулся, выставив обе руки к потолку так, что хрустнули суставы в плечах. — Сначала ты собралась с силами и сконцентрировалась, приготовившись нырнуть в сточную канаву, чтобы вытащить оттуда настоящего монстра, а выяснилось, что тебе придется иметь дело со сравнительно симпатичным человеком. Олив в этом не уникальна. Большинство
— Разве я сказала что-то другое?
— Но ты собираешься писать о ней книгу. И даже если в ней ты осудишь Олив, в любом случае, она станет чем-то вроде знаменитости. — Он подался вперед, и в голосе его прозвучало недружелюбие. — А как же насчет ее матери и сестры? Где же справедливость в отношении их самих, если книга будет написана об убийце, и ей же достанутся и слава, и почет?
Роз опустила глаза.
— Меня это сильно беспокоит, — признала она. — Нет, даже не так. — Она взглянула на Хэла. — Раньше меня это беспокоило. Теперь я больше уверена в том, куда стремлюсь. Но я поняла, что ты имел в виду, говоря о жертвах. Сейчас очень просто сосредоточить внимание на Олив. Она жива. А они умерли, и мертвых трудно воскресить в памяти. Приходится полагаться на слова тех людей, которые рассказывают об усопших. Но их восприятие могло быть неверным еще и в те времена, а теперь к этому прибавляется и неточность памяти. — Журналистка вздохнула. — Я все еще сомневаюсь, стоит ли мне писать об Олив, и притворяться здесь нет никакого смысла. Но мне необходимо понять, что же именно случилось в тот самый день, прежде чем я приму окончательное решение. — Она дотронулась до ножки бокала. — Может быть, я действительно чересчур наивна, но меня нужно убедить в том, что это плохо. Я могу поспорить и даже доказать, что те, кому частенько приходится нырять в сточные канавы и выгребные ямы, иногда выбираются оттуда с чувством зависти или ревности.
— Что бы это могло значить? — Казалось, Хэла развеселило такое суждение.
Она снова внимательно взглянула на бывшего полицейского.
— Ведь то, что натворила Олив, шокировало вас. Но вовсе не удивило. Наверное, вы знали людей, которые совершали нечто подобное, и раньше?
— Ну и что?
— Поэтому вам и в голову не пришло узнать, почему она сделала это. А вот я — наивный человек, — тут она уверенно выдержала его взгляд, — и удивлена, и шокирована, и хочу узнать, почему все это произошло.
Хэл нахмурился.
— Все написано в ее заявлении. Сейчас я точно уже не вспомню все подробности, но она была возмущена и обижена тем, что ей не устроили праздничную вечеринку в день рождения. Как мне кажется, она рассердилась в тот момент, когда мать запретила Эмбер звонить на работу и притворяться больной ради того, чтобы составить компанию сестре. Между прочим, бытовые ссоры по мелочам иногда приводят к драматическим последствиям. А у Олив были более существенные причины для того, чтобы разозлиться. Если их сравнивать с тем, с чем мне приходилось сталкиваться до того дня.
Роз нагнулась и раскрыла свой кейс.
— Вот здесь у меня имеется копия ее заявления. — Она передала листки Хэлу и терпеливо ждала, пока он прочитает их до конца.
— Не понимаю ваших проблем, — наконец, признался он. — По-моему, она все ясно здесь объясняет. Она рассердилась, ударила их обеих, а потом не знала, куда ей деть тела.
— Да, именно так она и говорит, я согласна, но это еще не означает, что все, сказанное Олив, является правдой.
Хэл снова нахмурил лоб.
— В чем же она еще лжет?
Роз наклонилась над текстом и нашла нужные строки.
— Вот тут она говорит, будто достала зеркальце и держала его у губ матери и сестры, чтобы посмотреть, появится ли на нем туман. Далее следует, что зеркало осталось чистым, и тогда она продолжила расчленение тел. — Роз перевернула страницу. — А вот тут, если верить патологоанатому, ясно говорится, что миссис Мартин оказывала сопротивление преступнику как раз перед тем, как ей было перерезано горло. Олив в своем заявлении об этом даже не упоминает.
Хэл покачал головой.
— Это ни о чем не говорит. Может быть, она хотела приукрасить все событие из-за запоздалого чувства стыда или была настолько поражена случившимся, что какие-то детали стерлись в ее памяти.
— А как же ложь насчет того, что она не была дружна с Эмбер? Это можно как-нибудь объяснить?
— Я должен что-то объяснять? Ее признание было абсолютно добровольным. Мы даже заставили ее подождать, пока не прибудет адвокат, чтобы не оставалось никаких сомнений в том, что со стороны полиции не было применено никакого давления. — Он осушил свой бокал. — Неужели ты хочешь попытаться доказать мне, что невинная женщина станет признаваться в подобном преступлении?
— Но это случалось и до нее.
— Только после долгих дней полицейского расследования и бесконечных допросов. И даже в этих случаях, когда дело доходит до суда, они отрицают все то, что было сказано в заявлении, уверяя суд и присяжных в своей невиновности. Олив не поступила так. — Хэл сам заинтересовался этой темой и не заметил, как начал увлекаться. — Поверь мне на слово, она так радовалась, что скинет всю тяжесть содеянного со своей груди, что не могла дождаться, когда же ей разрешат сделать заявление.
— А как все это происходило? Это было в форме монолога или же вам пришлось задавать ей наводящие вопросы?
Он заложил руки за голову и переплел пальцы.
— Ну, если только она сильно не изменилась за последнее время, ты, наверное, и сама успела убедиться в том, что из нее не так-то просто выудить хоть кусочек информации. — Он вопросительно склонил голову набок: — Нам пришлось самим задавать ей вопросы, но она отвечала весьма охотно. — Хэл задумался. — Большей частью она просто сидела на стуле и смотрела на нас так, словно хотела запечатлеть в памяти наши лица. Если говорить начистоту, то я живу в страхе, ожидая того дня, когда она выйдет на свободу и сделает со мной то же самое, что совершила когда-то с собственной семьей.
— Буквально пять минут назад ты убеждал меня в том, что она — сравнительно симпатичный человек.
Он почесал подбородок.
— Сравнительно симпатичный для тебя, — поправил Хэл. — Но ведь ты ожидала увидеть настоящее чудовище, потому тебе трудно было оставаться объективной.
Но Роз на этот раз не поддалась на обман. Вместо этого она достала из кейса магнитофон и положила его на стол перед собой.
— Можно мне записать нашу беседу?
— Я даже пока не дал своего согласия на эту беседу. — Хэл резко поднялся со стула и наполнил чайник водой. — Знаешь, что было бы лучше всего сделать? — добавил он через секунду. — Позвони сержанту Виатту. Он тоже там присутствовал, когда Олив делала заявление, и до сих пор служит в полиции. Кофе хочешь?