Скульпторша
Шрифт:
— А вы сможете забрать их отсюда до того, как вернется домой мой отец? — попросила Олив через минуту или две. — Наверное, так было бы лучше.
Хэл почувствовал во рту горький привкус желчи.
— Когда он обычно приходит?
— Он заканчивает работу в три часа. У него неполный рабочий день.
Сержант механически взглянул на часы. Он пока что плохо соображал.
— Сейчас
Олив держалась на удивление спокойно.
— Тогда к нему на работу мог бы зайти полицейский и сообщить ему, что произошло. Так было бы лучше, — повторила она. В этот момент они услышали вой сирены. — Пожалуйста. Я прошу вас, — умоляюще произнесла Олив.
Хэл послушно кивнул.
— Хорошо, я сейчас все устрою. Где он работает?
— В компании перевозок «Картерс». Это рядом с доками. Хэл передавал по рации сообщение, когда две полицейские машины с включенными сиренами обогнули угол и притормозили у дома номер 22. По всей улице стали распахиваться двери, из которых высовывались изумленные лица соседей. Он выключил рацию и посмотрел на Олив.
— Я все сделал, как вы просили, — доложил он. — Теперь можете за отца не волноваться.
Большая слеза прокатилась по неровной щеке.
— Может быть, сделать чаю?
Хэл вспомнил кухню и тут же заторопился.
— Лучше не надо.
Сирены стихли, и из машин начали выпрыгивать полицейские.
— Мне так неловко, что я вызвала столько беспокойства, — произнесла Олив куда-то в пустоту.
После этого она ничего не говорила, но только потому, как вспоминал Хэл, что к ней никто не обращался. Ее усадили в гостиную и оставили под присмотром потрясенной сотрудницы полиции. Так она там и сидела и почти не шевелилась, молча наблюдая через открытую дверь за тем, как в квартире суетятся стражи порядка. Если она и понимала, какой ужас начал сгущаться вокруг нее, то и виду не подала. Время проходило, следы эмоций стерлись с ее лица, Олив больше не выражала ни горя, ни сожаления по поводу того, что натворила. Встретившись с таким уникальным безразличием, полицейские единодушно пришли к выводу, что Олив сумасшедшая.
— Но ведь она плакала перед тобой, — перебила Роз. — Ты сам как считал, можно было ее назвать безумной?
— Я провел в той кухне два часа вместе с патологоанатомом. Мы пытались восстановить картину событий по пятнам крови на полу, столе и кухонных полках. А потом, когда были сделаны все фотографии, мы приступили к решению страшной головоломки: надо было догадываться, какая часть тела кому из двух женщин принадлежит. Конечно, я сразу решил, что Олив ненормальная. Никакой здравомыслящий человек так бы не поступил.
Роз в задумчивости
— Тут сам собой напрашивается вопрос. Все, что ты сейчас сказал, подтверждает лишь то, что сам поступок свидетельствовал о сумасшествии человека, совершившего его. Я же хотела узнать, считал ли ты ее безумной не из-за этого поступка, а после общения с ней.
— А, ты начинаешь уже копаться в деталях. Я считаю, что одно от другого неотделимо. Да, я считал Олив ненормальной. Поэтому мы были с ней предельно внимательны и аккуратны и дождались, чтобы приехал ее адвокат к тому времени, когда она должна была делать свое заявление. Нас пугала даже сама мысль о том, что сейчас ее отправят в психушку на год, а потом какой-нибудь идиот решит, что она прошла курс лечения и может опять вернуться домой.
— Значит, ты удивился, когда узнал, что ее сочли нормальной, и она могла заявить о том, что считает себя виновной?
— Да, — признался Хэл, — удивился.
Около шести часов внимание полицейских снова было перенесено на Олив. С ее рук удалили запекшуюся кровь и тщательно обработали каждый ноготь, после чего девушку проводили наверх, чтобы она смогла помыться и переодеться. Ее старую одежду аккуратно упаковали в отдельные пластиковые пакеты и перенесли в полицейскую машину. Инспектор отвел Хэла в сторону и негромко произнес:
— Полагаю, она уже созналась в том, что сотворила. Хэл кивнул.
— Да. Более или менее.
— Скорее менее, чем более, — снова перебила рассказчика Роз. — Если все то, что ты говорил мне раньше, правда, она еще ни в чем не сознавалась. Она сказала, что поссорилась с матерью и Эмбер, что мать сильно разозлилась, и что сама Олив не хотела, чтобы все получилось именно так. Но она не говорила о том, что убила их.
Хэл был вынужден согласиться.
— Все верно. Но подразумевалось и то, что все это сделала она, поэтому я и попросил ее тогда пока что ни о чем не говорить. Я не хотел, чтобы впоследствии она заявила, будто ее никто не предупреждал ни о какой ответственности. — Он отпил глоток кофе. — Но, если идти твоим путем, то можно сказать, что она и не отрицала того, что совершила убийства. А ведь именно так и повел бы себя невинный человек, особенно, в том случае, если бы его одежда была сплошь заляпана кровью жертв.
— Но ведь теперь получается, что ты предположил, будто Олив виновна, еще до того, как узнал об этом наверняка.
— Разумеется, она шла у нас первой подозреваемой, — сухо сказал Хэл.
Инспектор велел Хэлу отвезти Олив в полицейский участок.
— Только не позволяй ей ничего говорить до тех пор, пока мы не свяжемся с ее адвокатом. Договорились?
Хэл снова послушно кивнул.
— У нее остался отец. Сейчас, наверное, его уже задержали. Я послал за ним на работу машину, но не знаю, что ему там сказали.