Скульпторша
Шрифт:
— И каким же образом ты стала зависеть от него?
Роз едва заметно улыбнулась.
— Он никогда не оставлял меня полностью, так, чтобы я могла серьезно подумать о себе и своей жизни. И в результате я злюсь несколько месяцев подряд. — Она пожала плечами. — Это действует разрушительно. Я не могу ни на чем сосредоточиться, потому что мне не позволяет гнев. Я рву его письма, даже не читая, потому что прекрасно знаю их содержание. Но его почерк выводит меня из себя. И я начинаю скрежетать зубами. Если я слышу его голос или вижу его самого, меня начинает трясти. — Она рассмеялась, но смех вышел какой-то пустой. — Мне
Айрис аккуратно провела кончиком сигареты по ободку пепельницы. Роз не рассказала ей ничего нового, ничего такого, о чем не успела догадаться сама Айрис, причем уже давно. Просто Айрис никогда не говорила с подругой на эту тему, и все по той простой причине, что Роз не разрешала ей говорить. Сейчас Айрис задумалась: что же послужило причиной того, что колючая проволока наконец рухнула? Разумеется, сам Руперт тут ни при чем, что бы ни говорила при этом Роз.
— И как же ты собираешься выйти из этой тюрьмы? Ты уже приняла какое-нибудь решение? — поинтересовалась она.
— Нет еще.
— Возможно, тебе надо поступить так, как Олив, — мягким голосом произнесла Айрис.
— Что ты имеешь в виду?
— Позволить войти в свою жизнь кому-нибудь еще.
Олив ждала у двери камеры в течение двух часов. Одна из надзирательниц, проходя мимо, удивилась, увидев Олив стоящей, и остановилась сама, чтобы перекинуться с ней парой слов:
— У тебя все в порядке, Скульпторша?
Толстая женщина перевела на нее взгляд.
— Какой сегодня день недели? — потребовала она ответа.
— Понедельник.
— Именно так я и думала, — сердито отозвалась Олив.
Надзирательница нахмурилась.
— Ты уверена, что у тебя все в порядке?
— Да.
— Ты ждала свидания?
— Нет. Я проголодалась. Что у нас к чаю?
— Пицца. — Убедившись, что с заключенной все в порядке, тюремщица двинулась дальше. Ответ Скульпторши вполне удовлетворил ее. Редко выдавался такой час, когда Олив не испытывала чувства голода, а угрозами лишить ее пищи тюремные власти научились контролировать ее поведение. Один раз тюремный врач попытался убедить Олив в пользе диеты. Он ушел из камеры потрясенный и больше никогда не пытался повторить свою попытку. Олив жаждала пищи так же, как некоторые наркоманы жаждут получить свою порцию героина.
В конце концов, получилось так, что Айрис застряла у Роз на неделю и заполнила зал ожидания жизни подруги своим ярким и веселым багажом. Она постоянно звонила своим клиентам и в Англии и за границей, завалила все столы в квартире цветными журналами, замусорила пол пеплом и заполнила дом охапками цветов, которые, как правило, забывала прямо в раковине, потому что для них уже не хватало ваз. Айрис оставила после себя целые горы немытой посуды, но зато, если ничего другого не делала, постоянно потчевала Роз неиссякаемым потоком свежих анекдотов.
В следующий четверг Роз попрощалась с подругой, ощущая некоторое облегчение и еще большее сожаление по поводу расставания. Помимо всего прочего, Айрис сумела доказать ей, что одинокая жизнь
То, что натворила Олив в своей камере, удивило всю тюремную администрацию. Начальника поставили в известность о произошедшем за десять минут до начала смены, и еще десять потребовалось для того, чтобы как-то отреагировать. Понадобилось восемь тюремщиков, чтобы справиться с Олив и утихомирить ее. Они уложили ее на пол и дружно навалились всем грузом, после чего Скульпторша успокоилась. Правда, один из них потом вспоминал это событие так:
— Мне казалось, что нам нужно справиться с самцом африканского слона.
Олив устроила в камере настоящий погром. Ей удалось даже сломать унитаз, швырнув в него металлическим стулом, который, изогнутый и искореженный, был обнаружен среди обломков фарфора. Несколько памятных вещиц, украшавших ее стол, были безжалостно уничтожены, а все предметы, которые можно было поднять, она неоднократно била о стены камеры. На полу нашли и обрывки большого плаката с изображением Мадонны.
Ярость Олив, несколько сбитая седативными препаратами, все же продолжалась еще некоторое время, до самой ночи. Женщину перевели в холодную камеру без мебели, где ее пыл должен был со временем остыть.
— Что за чертовщина с ней приключилась? — удивлялась дежурная надсмотрщица.
— Это известно одному Господу Богу, — ответила другая тюремщица. — Я всегда говорила, что ее надо перевести в Бродмур. Мне плевать на то, что думают о ней психиатры. По-моему, она сумасшедшая. Нельзя оставлять ее среди нормальных людей, да еще заставлять нас приглядывать за таким чудовищем.
Они прислушались к приглушенным воплям, раздававшимся из-за запертой двери.
— Су-у-ка! Сука! Су-у-ука!
Дежурная надсмотрщица нахмурилась.
— Кого она имеет в виду?
Ее коллега поморщилась.
— Полагаю, кого-то из нас. Все же было бы неплохо, если бы ее перевели отсюда. Она пугает меня, и серьезно.
— Ну, завтра она уже будет в полном порядке.
— Вот потому-то мне и делается страшно. По ней не скажешь, чем закончится день. — Она поправила выбившуюся из прически прядь волос. — Ты обратила внимание на то, что она не тронула ни одну из своих новых фигурок? — Она цинично усмехнулась. — Кстати, ты уже видела ее новое творение: мать и ребенок? Так вот, у нее мать душит свое чадо. Это даже неприлично. Полагаю, она хотела изобразить Деву Марию и младенца Иисуса. — Она вздохнула. — Так что мне ей сказать? Если не успокоится, лишим ее завтрака?
— Да. Раньше эта угроза всегда срабатывала. Будем надеяться, что с тех пор ничего не изменилось.
ГЛАВА 9
На следующее утро, но только неделей позже, чем планировалось, Роз прошла к одному из инспекторов в конторе социального обеспечения в городе Долингтоне. Он лишь мельком взглянул на ее распухшие губы и темные очки, проявив при этом минимум любопытства, и Роз поняла, что для этого работника такая внешность не должна была вызвать удивление. Она представилась и села на предложенный стул.