Сквозь тернии
Шрифт:
И снова она зацеловала меня:
— Барт, расскажи своим родителям, что… у тебя в жизни и так было слишком много могил. Скажи им, как тебя это удручает.
— Не станут и слушать, — устало сказал я. — Они даже не спросят, что я люблю и что не люблю. Они только говорят, что я должен делать.
— А я уверена, что они послушают, если ты расскажешь им о своих снах, где ты видишь себя умершим. Тогда они поймут, что слишком часто таскают тебя по кладбищам. Расскажи им всю правду.
— Но… — запинался я, не зная, как это совместить, — но… я хочу в Диснейленд!
— Скажи им, как я тебе посоветовала, а я уж позабочусь об Эппле.
Я почувствовал отчаяние. Раз я передоверял воспитание Эппла кому-то другому, значит, он больше
Я зарыдал от беспомощности, оттого, что жизнь так сложна. Но я сбегу, раз я решил, так и будет, я обязательно сбегу…
Мы снова качались в кресле, и бабушка нашептывала мне, что мы с ней на корабле, и плывем по бурному морю к прекрасному спокойному острову…
… Когда я сошел на остров, я не мог стоять или даже сохранить равновесие… Она исчезла. Я — один. Совсем один. Как на чужой планете, а на Земле меня ждет Эппл. Бедный Эппл. Он умрет в одиночестве.
Я проснулся и в панике подумал: где я? Отчего все так состарилось? Мама — отчего у тебя лицо покрыто черным?
— Просыпайся, милый. Тебе нужно пойти домой, а то родители станут волноваться. Ты долго спал; наверное, чувствуешь себя получше.
Следующим утром я строил во дворе домик для Кловера. Теперь у Кловера будет свой дом, и ему, бедному, не придется убегать, чтобы найти себе дом. Из папиного ящика с инструментом я взял молоток, гвозди, пилу и перетащил все это во двор. Проклятая пила не слушалась и не пилила. Дом будет скрюченный, и все из-за этой дурацкой пилы. Проклятый гвоздь! Ударил себе молотком по пальцу… Я начал стучать молотком с другой стороны — молоток опять не видит ни черта! Стукнул по другому пальцу… Пусть попробует Кловер пожаловаться — я ему покажу… Хорошо еще, я не чувствую боли, а то бы давно заплакал. Тут я как следует стукнул молотком по большому пальцу и все почувствовал. Оказывается, я чувствую боль, как каждый нормальный человек.
Из дверей показался Джори и истерически закричал:
— Какого черта ты строишь дом для Кловера, если Кловера уже две недели, как нет? Никто не отозвался на объявление. Теперь я уверен, что он уже мертв. Но даже если он вернется, он будет спать у меня в ногах и больше нигде, ясно?
Значит, издевается. Считает меня дураком. Но Кловер придет, он увидит. Бедный Кловер.
Я тайком увидел, как Джори, отвернувшись, смахнул слезы.
— Послезавтра мы уезжаем в Диснейленд, радуйся, — хрипло проговорил он.
Чувствовал ли я радость? Не знаю. Мой больной палец, раненый молотком, начал болеть. Наверное, Эппл умрет в одиночестве.
Тут у меня возникла идея. Джон Эмос говорил мне, что Бог взирает сверху вниз на всех тварей и людей. Мама с папой много раз говорили, чтобы я не просил у Бога никаких вещей, только лишь благословения, и то не для себя, а для других. Поэтому, как только Джори ушел, я бросил молоток и побежал туда, где я мог бы преклонить колени и помолиться за моего щенка-пони и за Кловера. Потом я побежал к Эпплу, и мы с ним катались по траве, я смеялся, он — визгливо лаял на меня. Он лизал меня мокрым языком в лицо, а я его целовал в ответ. Когда он поднял заднюю лапу над розами, я тоже расстегнул штаны и сделал то же самое. Потому что мы всегда все делали вместе.
И тут решение пришло ко мне.
— Эппл, не волнуйся. Я пробуду в Диснейленде всего одну неделю, а потом вернусь к тебе. Я спрячу под сеном твои печенья и поставлю ведро так, чтобы оно капало в миску. Только ты не смей есть то, что даст тебе Джон Эмос или моя бабушка. Не позволяй никому подкупить тебя едой.
Он завилял хвостом, говоря мне, что будет слушаться и будет мне верным. И тут же сделал рядом большую кучу «как-как». Я взял ее руками, показывая ему, что я теперь — часть его самого, что мы теперь всегда вместе. Я отбросил это в сторону, и тут же налетели мухи и прибежали муравьи, чтобы все убрать. Ничто не долговечно на земле-и ничего
— Время для урока, Барт, — позвал меня Джон Эмос, и его лысая голова засияла на солнце.
Я лежал на сене, а он навис надо мной; от него пахло плесенью и мочой. Я почувствовал себя пойманным зверьком.
— Ты читаешь дневник Малькольма? — строго спросил он.
— Да, сэр.
— Ты запоминаешь слова Господа и регулярно молишься?
— Да, сэр.
— Те, кто следует заветам Божиим, будут вознаграждены, так же как отступники будут судимы. Бог всем воздаст по деяниям их. Я приведу тебе пример. Однажды жила прекрасная молодая девушка, которая родилась в сорочке, да не в простой, а в серебряной. У нее было все, что можно купить за деньги, но ценила ли она данное ей Богом? Нет, она была неблагодарной! Когда она выросла, она стала искушать мужчин своей красотой. Она ходила перед ними полуодетой. Она была надменна и богата, но Бог наказал ее, хотя и в конце жизни. Бог через Малькольма заставил ее ползать на коленях, плакать и молить о пощаде. Малькольм поразил ее своим гневом. Малькольм всегда наказывал неправедных — и ты должен.
Черт, как он надоедал мне со своими историями! У нас в саду стояли и вовсе неодетые скульптуры, но они не искушали меня. Я вздохнул. Поговорил бы он о чем-нибудь другом, а то все о Боге, о Малькольме… и о какой-то красивой девушке.
— Опасайся красоты в женщинах, Барт. Будь осторожен с женщиной, которая покажется тебе без одежды. Опасайся женщин, которые лгут, чтобы заманить тебя. Будь умным, как Малькольм!
Наконец, он отпустил меня. Не хочу быть Малькольмом. Я хочу ползать по земле, как змея, неслышно, слушать звуки джунглей и выслеживать диких зверей. Опасных зверей, они могут в любую минуту напасть. Я отпрянул: нет! Этого не может быть! Не может быть, чтобы Бог послал мне на гибель Динозавра. Выше небоскреба. Длиннее, чем поезд. Надо скорее бежать к Джори и рассказать ему, что у нас на заднем дворе водится…
Впереди шум в джунглях! Я остановился, едва переводя дух после быстрого бега.
Голоса. Шипенье змей?
— Крис, мне все равно, что ты скажешь. Нет необходимости навещать ее вновь этим летом. Довольно. Ты сделал для нее все, что мог. Так забудь ее и посвяти себя нам, твоей семье.
Я осторожно поглядел сквозь кусты. Мои родители сидели вдвоем в самой отдаленной и заросшей части сада. Мама рыхлила землю вокруг роз.
— Кэти, ты что, навсегда осталась ребенком? Неужели ты не научилась прощать и забывать? Может быть, ты и можешь представить себе, что она просто не существует, но я не могу. Я не могу не думать, что у нее больше никого не осталось. — Он поднял ее с колен и приложил свою ладонь к ее губам, потому что она уже приготовилась возражать. — Хорошо, хорошо, держись за свою ненависть, но я — врач, и я обязан сделать все, что я могу для любого несчастного. Душевные болезни иногда опаснее физических. Я хочу видеть ее здоровой. Я хочу вывести ее из этой клиники, и не надо метать на меня такие взгляды и говорить, что она никогда не была сумасшедшей. Чтобы совершить такое, что совершила она, надо было тронуться умом. К тому же, вследствие некоторых известных фактов близнецы так и не выросли бы, они не были бы здоровы. Как Барт. Ведь Барт слишком отстает в росте от своих сверстников. Боже мой, разве правда?
— Кэти, как могу я жить и уважать себя, если я забуду собственную мать?
— Ну что ж, прекрасно! — разъярилась мама. — Езжай, езжай и навести ее! Мы с Синди и мальчиками останемся у мадам Мариши. Или полетим в Нью-Йорк навестить некоторых старых друзей, пока ты не найдешь для нас время. — Она язвительно улыбнулась. — Если, конечно, ты еще хочешь быть вместе с нами.
— Куда я могу деться от тебя? Кто еще будет волноваться, жив ли я или умер, кроме тебя и наших детей? Кэти, подумай: когда я отвернусь от своей матери, я откажусь тогда от всех женщин… и от тебя.