Сквозь тернии

Эндрюс Вирджиния

— Самоотверженно? — спросил я.

Для меня это было слово, не употребляемое обычно в разговорах; слово, которое в книгах было равнозначно храбрости.

— Да, Джори, надо было самоотверженно защищать то, что принадлежало мне. Я была для них всем, но я же их и погубила. Я полагала, что поступаю правильно, а совершила преступление. Я каждый день убеждала себя, что поступаю правильно. Я не обращала внимания на просьбы и мольбы; я полагала, что делаю для них все, потому что у них все было. Они перестали мне верить, они перестали любить меня, и это оказалось самым страшным наказанием. Это страшнее

любой боли. Теперь я ненавижу себя за слабость, нерешительность, трусость в те минуты жизни, когда надо было стоять на своем и сражаться за них. Надо было забыть о себе и думать только о них, о моих детях. Единственное мое извинение в том, что я была тогда молода, а молодые всегда эгоистичны, даже когда речь идет о собственных детях. Я тогда думала, что мои интересы выше, чем их. Думала, их время еще придет, а мое — уже нет. Я ощущала, что это мой последний шанс стать счастливой. И что надо схватиться за него, пока старость не украла мою красоту… а мой любимый был моложе меня. Я не могла рассказать ему о них. О них? О ком это она?

— О ком? — слабо переспросил я.

— О моих детях, Джори. О моих четверых детях от первого мужа, за которого я вышла, когда мне было только восемнадцать. Я вышла замуж против воли отца, но по любви. Я думала, что никогда не смогу найти мужчину, столь же привлекательного для меня… и все же я его нашла.

Мне не хотелось слушать всю эту историю. Но она упрашивала меня остаться. Я присел на один из прекрасных дорогих стульев.

— И вот, — продолжала она, — я пошла на поводу у своих страхов, позволила своей любви ослепить себя, игнорировала их интересы, и теперь — теперь я плачу по ночам.

Что я мог ей сказать? Я не понимал, о чем она говорит. Я подумал, что она сошла с ума, и не удивительно, что Барт тоже. Она пристально посмотрела на меня.

— Ты исключительно красивый мальчик. Но, думаю, тебе это известно.

Я кивнул. Мне было известно. Всю жизнь мне говорили о моем шарме, моей воспитанности, моих талантах. Но я четко знал, что главное — это талант, а не внешность. По моему мнению, внешность без таланта бесполезна. Я уже знал, что красота с возрастом блекнет, но все же я преклонялся перед красотой.

Поглядев на обстановку, можно было понять, что эта женщина ценит красоту так же, как и я, и все же…

— Как жаль, что она сидит здесь во мраке и отказывает себе во всех радостях жизни, — проговорил я еле слышно, но она услышала и тоже чуть слышно произнесла:

— Чтобы больше наказать себя.

Я не ответил, а она продолжала свою историю о несчастной богатой девушке, которая совершила ошибку, влюбившись в своего дядю, сводного брата ее отца — он был всего тремя годами старше. Поэтому отец оставил ее без наследства. Почему она выбрала меня, чтобы рассказать все это? Что общего имеет ее прошлое с Бартом? Ведь ради него я пришел сюда.

— Я вышла замуж вторично. Мои дети возненавидели меня за это. — Она посмотрела на свои унизанные перстнями руки и начала их нервно крутить. — Детям часто кажется, что взрослые делают то или иное по своему капризу. Это не всегда так. Детям кажется, что мама не нуждается ни в ком, кроме них. — Она вздохнула. — Они полагают, что могут дать ей всю любовь, которая ей нужна, потому что не знают еще, что есть множество

видов любви… а женщине трудно быть одной, особенно после смерти мужа.

Вдруг, будто забыв обо мне на время, она вскочила:

— Ах! Я такая негостеприимная хозяйка! Джори, что бы ты хотел попить и поесть?

— Ничего, спасибо. Я пришел только лишь для того, чтобы сказать, что вы не должны приглашать Барта сюда. Не знаю, что вы ему тут рассказываете, что он делает у вас, но домой он приходит расстроенный, напичканный дикими мыслями.

— Расстроенный?

Ее нервные пальцы взлетели к горловине платья и принялись теребить красивую нитку жемчуга с бриллиантовой застежкой.

— Джори, если я задам тебе один гипотетический вопрос, ответишь ли ты мне искренне? Я встал:

— Мне не хочется отвечать на вопросы…

— Если твоя мама и папа когда-либо разочаруют тебя, подорвут твое уважение к ним — найдешь ли ты в своем сердце достаточно любви, чтобы простить их?

Конечно, сам себе быстро ответил я, хотя совершенно не мог себе представить такой ситуации. Я начал подвигаться к двери, а она все ждала моего ответа.

— Да, мадам, думаю, я простил бы им все.

— А убийство? — быстро спросила она, тоже вставая. — Ты бы простил? Случайное, неумышленное убийство?

Да, она точно помешанная, как и ее дворецкий. Мне захотелось побыстрее выбраться отсюда. Но надо, чтобы она поняла, что я предупреждаю всерьез. И я сказал:

— Если вы желаете Барту добра, оставьте его!

Ее глаза наполнились слезами; она молча кивнула. Я понимал, что причинил ей боль. Мне надо было скрепить сердце и не говорить слова извинения. Когда я уже выходил, позвонил разносчик, и двое мужчин внесли большой сверток.

— Не уходи, Джори, — попросила она. — Я хочу, чтобы ты взглянул, что это такое.

Зачем мне было разглядывать чужие вещи? Но я остался, отчасти подчиняясь тайному любопытству.

Старик-дворецкий пришаркал в зал, но она отослала его:

— Я не звала тебя; Джон. Пожалуйста, оставайся в своей половине, пока я не позвоню.

Он неприязненно взглянул на нее и убрался восвояси.

К тому времени сверток развернули, двое рабочих вынули упаковочные материалы и развернули что-то огромное в сером чехле.

Все эти приготовления были похожи на спуск корабля на воду. Мне отчего-то стало неприятно, тем более, что у нее самой был такой вид, будто она ждет-не дождется., когда я увижу содержимое. Может быть, она хочет сделать мне подарок; ведь она всегда дарит Барту все, что он только пожелает. Барт был, пожалуй, самым жадным на земле мальчишкой: он хотел все, особенно же он хотел любви к себе, и никому больше не желал эту любовь уступать.

Я успел понять, что рабочие разворачивали огромную картину, написанную маслом, но тут же вздрогнул и отступил, потрясенный: передо мной стояла мама, еще более прекрасная, чем наяву.

Она была в простом белом платье; ее тонкая рука опиралась на прекрасный резной столбик. А позади нее расстилалась пеленой мерцающая белая материя. Резная лестница уходила куда-то в туман, в котором угадывались очертания не то дворца, не то особняка.

— Ты знаешь, чей это портрет? — спросила она, когда картина была повешена на указанное место в одном из боковых залов.