След лисицы
Шрифт:
— Да. Нам нужно ее увезти подальше… домой, в Кох. Там у нее — семья. А ты потом сможешь вернуться.
— И меня… примут?
— Ольга Бурого тоже не приняли. Но он доказал свое право. У тебя тоже есть право быть наследником. Так хотел твой отец. Но… придется отречься от матери, ты готов?
— Я… подумаю. У меня ведь есть время?
— Да.
— А ты вообще кто? Я тебя не знаю. Почему я должен тебе верить?
Наран грустно усмехнулся, радуясь, что ночь скрывает его лицо.
— Я друг твоего дяди Баяра, Великого
— А… ладно.
Видимо, подобные рекомендации отрока устроили, потому что он больше вопросов не задавал. А вот мать его начала беспокоиться.
— Ингвар, ты голоден?
— Нет, мы с Ольгом перекусили.
— Ты ведь из деревни ехал, устал, наверное?
— Мам, не позорь меня, я мужчина. Я справлюсь.
— Нужно остановиться на ночлег.
— Мам, уже рассвет, какой ночлег, ну ты что?
Действительно, небо светлело. Безумная ночь закончилась, погоня, если и была, то сгинула в лесу. Деревья расступились, и беглецы выехали на поляну с покосившимся деревянным столбом посередине.
— Здесь и отдохнем, — сказала Лисяна, останавливаясь. — Заповедное место, никто не пройдет сюда.
— Так Зимогор… — встрепенулся мальчик.
— Ушел прошлой зимой искать себе ученика. Или ученицу, кто знает.
31. Ночь светла
Никогда Наран не думал, что люди могут, словно дикие звери, жить в земле. В невысоком холме нашлась заросшая мхом маленькая дверь, которая с трудом поддалась. Внутри же неожиданно было почти уютно, только очень холодно и сыро. был даже каменный очаг и нечто, похожее на стол — большой камень со стесанной вершиной. Видно было, что Лисяна здесь частая гостья, потому что хозяйничала она споро. Затолкала в очаг отсыревшие дрова, щелкнула пальцами — и они сначала задымились и затрещали так едко, что Ингвар закашлялся и выбежал прочь. Наран выглянул следом — не сбежит ли? Нет. Умный мальчик принес поближе сумки и принялся обтирать лошадей.
Наран молча стал ему помогать.
Да, в неверном свете лесного утра отрок показался ему почти знакомым. Непослушные рыжие вихры, осунувшееся лицо — еще юношески нежное, с пухлыми щеками. Глаза как у матери: темные, раскосые, сейчас устало моргающие.
— Сколько ты не спал?
— Вчера утром как выехал… Не до сна было, дядько.
— Называй меня Нараном.
— Угу. Наран-гуай правильно? Постой, ты что же, тот самый Наран-солнце?
— Видимо, так.
— Герой, который может укротить лаской любого коня? Бывший ханский тысячник?
— Он самый, — Наран тихо фыркнул. Ну и наболтала сыну Листян! А приятно. На сердце тепло стало. — Ты с ног валишься, Ингвар. Иди спи.
Вернулись в землянку, где ровно горел уже огонь, а на каменном столе была разложена нехитрая снедь — холодное жареное мясо,
Листян протянула ему деревянную чашку с травяным чаем. Он взял ее, заглядывая в тревожные черные глаза, и вдруг остро почувствовал ее мысли.
Как будто свадебный обряд, только чай не соленый и без молока. Судя по горьковатому запаху — с медом. Да, моры пьют совсем по-другому. О чем думала эта невероятная женщина сейчас? Представляла ли и в самом деле, как подает ему свадебную чашу? Как он принимает, как пьет и благодарит. А потом развязывает ворот ритуальной тонкой рубахи и…
Он достаточно хорошо знал женщин. Понимал: она теперь разглядела в нем мужчину, равного себе. Рассматривает его внимательно, примеряется. Представляет рядом с собой. Двенадцать лет назад он бы не упустил свой шанс. Теперь ему это было не нужно, зачем?
Поставил на стол, покачал головой:
— Не нужно. Я не голоден.
Поглядел на ее побелевшие губы, зная — она все поняла. И то, что он хотел сказать, и то, чего не хотел. Ей было больно? Что ж, такова жизнь. Зато не будет потом проблем ни у Нарана, ни у Листян.
Женщина отвернулась, скрывая лицо, тихо вздохнула, отламывая тонкими пальцами хлеб и подавая ломоть Ингвару, клюющему носом. Молчала — да и что тут скажешь? Никому не нужны слова.
В углу хижины были навалены ветхие шкуры. Наран кинул поверх них одеяло и велел ложиться спать. Он ляжет позже. Они уснули очень быстро, мать и сын. Такие похожие и такие разные. А он — не мог.
Опасность миновала, можно и нужно было подумать, как действовать дальше. И заглянуть, наконец, в свою собственную душу.
Много лет он считал, что рана его заросла, зарубцевалась, что он полностью здоров. Никто ему не нужен совершенно. И уж точно не вспоминал про Листян, просто запретил себе о ней вспоминать. Не стоила она того — глупенькая легкомысленная девочка, в которой не было ничего, кроме красивого личика и складной фигуры. Но теперь он понимал, что ошибался. В ней была жизнь, свобода, тот самый порывистый степной ветер, что стелет по земле травы и зажимает своими лапами рот и нос. Она была смелая и сильная, и за это он ее когда-то любил.
Потому что она была достойна любви.
А теперь он ее еще и ненавидел. Листян родила ребёнка, его, Нарана, сына, его дар, его продолжение, его наследие. И украла. Двенадцать лет теперь казались пустыми — ведь в них не было этого мальчика, так похожего на отца. Умного и доброго — Листян была прекрасной матерью и вырастила чудесного человека. А Нарану оставалось только скрипеть зубами и молчать. Он, всегда находивший нужные слова, умеющий подобрать ключ к любому человеку, сейчас просто не знал, как сказать Ингвару, чей тот на самом деле сын.