След лисицы

Красовская Марианна

— Отец… а штаны мои где? У меня были запасные. Теперь нету почему-то…

Наран фыркнул совершенно по-лисьи и достал ему свои из мешка. Ничего, штанины закатает, веревкой подхватит — до дома и хватит.

***

Ехали снова строем, Нурхан-гуай, видя, что все сложилось отлично, лисицей обернулся и умчался вперед, предупреждать кохтэ о возвращении посла, да не одного, а с хоть и нежданными, но очень дорогими гостями.

Листян нервничала. После того безумия у реки Наран к ней больше не прикасался. Словно и не было ничего. Ни словом, ни жестом не напоминал

о своем “женюсь”, а спрашивать снова для нее было унизительно — словно милостыню выпрашивать. Иногда только она ловила на себе его взгляд: темный, жадный, пылающий, обещавший что-то… Но дальше взглядов дело не шло.

И ей вдруг стало страшно. Показалось, что она возвращается домой как воин, потерпевший поражение. Бежит с поля боя без добычи, растеряв оружие, израненная и слабая. Уезжая, она торжествовала. Теперь же опускала голову и прятала глаза.

Ну уж нет! Не дождетесь! Листян (и сама не заметила, как стала называть себя прежним именем) не виновата ни в чем! Ее хотели убить, уничтожить – но она спаслась. Хотели в землю по плечи закопать — не поймали, не смогли. И пусть, что она без злата и каменьев возвращается, самое драгоценное — ее сын и брошка серебряная на его рубахе — осталось в ее руках.

Встречало их множество костров и ошеломительный запах жареного мяса. К стану подъехали уже по темноте, и, казалось, сама степь пылала, приветствуя своими огнями блудную дочь.

Баяр, повзрослевший, заматеревший, раздавшийся в плечах, сам выбежал ей навстречу, громко возвещая:

— Празднуй, народ мой, восклицайте, воины! Моя сестра вернулась! Пропадала — и нашлась! Была мертвой — и ожила! Великий день сегодня.

Листян, уставшая, ошеломленная таким приемом, совсем потерялась. Ее обнимали какие-то женщины, которых она и не помнила, потом увели в шатры, где нарядили в роскошные шелка, повесили на шею ожерелья, надели браслеты на руки и ноги. Волосы заплели в множество маленьких косичек, торчащих теперь во все стороны.

— Скажи мне, сестра, ты ведь свободна теперь? — деловито уточняла Илгыз, вдова ее старшего брата, не Баяра, другого. — Любой может войти в твой шатер? Или как некоторые, ты отрезала волосы и дала обет оплакивать мужа до смерти своей?

— Никаких обетов, — пискнула Листян. — Я уже свое отплакала.

Это было правдой, она много дней и ночей провела у постели умирающего Матвея. Слезы кончились.

— Ох, нынче жарко будет на Бусгун-Шейнэ (*Ночи Невест)!

— Что это за ночь? — изумилась Листян. — Не понимаю!

— Не слушай ее, мой хороший, — одним только взглядом заглянувшая в шатер Дженна закрыла рот Илгыз. — Какая тебе Ночь Невест, рано. Подожди, оглядись для начала. Илгых, там твой ребенок плачет, мать зовет, иди-иди уже.

Ханша вот совсем не изменилась. Самое смешное, что когда Листян уезжала, она ждала ребенка, и сейчас живот был у Дженны примерно того же размера.

Поняв, куда направлен взгляд степнячки, Дженна сморщила нос и сурово заявила:

— Вот не надо тут мне! Дурацкие эти отвары, которые нужно каждый день пить! А я забываю. А Баяр вот не забывает

ко мне приходить по ночам!

Листян фыркнула. Ага, как же. Даже она, совершенно неопытная в делах телесной любви, знала, что если мужчина не хочет, то может просто не отдать женщине свое семя. Но Баяр детей очень хотел и, кажется, хитрил.

— Я заговоры знаю, — сказала она Дженне. — Как следующая кровь придет, прочитаю и закрою твое чрево. До новой крови работать будет.

Благоразумно умолчала, что Зимогор когда-то учил степнячку не только добрым, благословляющим делам, но и проклятьям. Заключать чрево женщине считалось заговором нечистым, запрещенным, но в Лисгороде его частенько использовали, чтобы не рожать каждый год по ребенку. Очень, надо сказать, удобно.

— Благословенны предки, тебя домой вернувшие, — пылко воскликнула ханша, порывисто обнимая Листян. — Каждый раз я себе говорю: никаких больше детей. И каждый раз оно само получается. Теперь-то не выйдет! Пойдем. Там праздник в твою честь. Будем пить, плясать и веселиться. То есть, ты будешь пить и плясать, а я в сторонке посижу.

Листян усмехнулась. После случившегося у реки она будет очень воздержана в еде и питие. Мало ли что…

36. Сплетни

— И все же, что такое “Бусгун-Шейнэ”? — любопытная Листян вспомнила о неведомом прямо за завтраком.

— Ночь невест, — скупо ответила Дженна, пытаясь всунуть очередную ложку каши в рот маленькой щекастой девочке со смешными косичками и раскосыми глазками. — Ох, Маруся, жуй и не ной, до обеда еды не будет.

— Джен, дай мне ложку.

Листян отобрала у подруги ложку, набрала в нее каши и весело зажужжала. Малышка вытаращила глазенки и засмеялась.

— Ты мой маленький птенчик, — защебетала Листян. — Сидишь в гнездышке и хочешь кушать. Тетя Лисяна принесла тебе червячка. Ну ка, открывай шире клювик!

Дженна скептически прищурилась, но маленькая Марьямь послушно открыла рот.

— А еще червяка хочешь, или тут есть еще птенчики?

— Я, я птенчик! — включилась в игру девочка постарше.

Через пару минут три дочери Дженны и малышка Илгыз уже наперегонки открывали свои “клювики” и щебетали по-птичьи, одна другой громче. Листян, хихикая, скармливала им кашу. Дженна смотрела с возмущением, сопела, но молчала.

И только когда стайка детишек разлетелась, как воробушки, в разные стороны, она проворчала:

— Взрослые они уже. Зря ты их балуешь.

— Взрослыми они еще успеют стать, — вздохнула Листян. — Пусть детьми побудут. Мне вот Ингвара мало было очень. А теперь он — мужчина.

— Мужчина, — кивнула Дженна. — Хороший парень, умный. На Нарана похож, да?

И взглянула искоса с лукавой улыбкой.

— Конечно, похож, — ничуть не смутилась степнячка. — Отец и сын же.

Дженна вздохнула.

— Глупо вышло, да? Почему ты не вернулась?

— Он был мне не нужен.

— И теперь — не нужен? Совсем-совсем?