Следопыт Урала
Шрифт:
— Дворов-то, пожалуй, до полусотки. Так это одна лишь видимость, что дворы. Двор-то есть, а хозяйства-то, почитай, и нету. В каком дворе и кошка за главную скотину идет. А сеять? Сеять-то мы сеем, а вот с этого суглинку да при нонешной жаре собирать-то — ничего не соберем.
Паллас все это обстоятельно заносил в свою тетрадь. Соколов, видя, что мужик хитрит, увел разговор в сторону, стал выспрашивать всякие разности и чудеса. Староста оживился:
— Слоновых костей в овраге, почитай, куча, тьма тьмущая, видать, от всемирного потопа остались. Мигом покажем, а надо, то мужиков спошлем,
Паллас заинтересовался «слоновыми костями» — останками мамонтов. Староста обрадовался — удалось избежать разговора об урожае и доходах мужиков. Решено было остановиться на дневку, чтобы посмотреть кости.
Утром Соколов и Зуев принялись откапывать в осыпи гигантские кости и замерять их. Паллас сидел поблизости на огромной берцовой кости, записывал что-то в тетрадь.
— Петр Семенович! А откуда столько костей? — допытывался Василий.
— Сие есть остатки большой катастрофы, — ответил профессор, отрываясь от записи.
— Вроде от всемирного потопа осталось, — вставил свое слово Никита Соколов.
— Большая катастрофа! А потоп? Потоп оставим для пастора.
— Если в сих краях слоны водились, выходит и зимы здесь не было? — любопытствовал Зуев.
— Для вывода такого нет достаточных оснований, — ответил Паллас. — Могло быть тепло, мог быть особый слон.
Костей мамонтов оказалось так много, что ими можно было нагрузить целый обоз. Взяли только пару бивней и берцовую кость. Их сразу же направили в Самару, а оттуда в Петербург, в музей Академии.
Экспедиция тронулась дальше. Поля привольно и широко раскинулись по обе стороны дороги.
Экспедиция остановилась на полдник около небольшой деревни Поликарповки. Стали разбивать лагерь и обнаружили, что нет подводы с хлебом. У телеги сломалась ось и ее где-то в пути чинили.
Хлеб решили достать в деревне. Пошли туда сразу Амалия Карловна, Паллас, Соколов и Зуев. Лучший хлеб, конечно, водился в богатой избе. Но в деревушке все избы ершились обтрепанными соломенными крышами, окна подслеповатые, закопченные дымом — избы топились по-черному, без труб.
Пустынно. Даже ребятишек не слышно. Возле одной избы остановились. Перед проезжими выросла старуха. Увидев господское платье, поклонилась до самой земли.
— Здравствуйте, бабушка! — обратился к ней Зуев. — Проезжие мы. Хлеба бы нам достать.
— И-и, родимые, — кланяясь, нараспев протянула старуха, — разве наш хлеб исть будете? У нас вся деревня с. Вознесения одну лебеду ест. Хлеб-то барину идет. Барщина у нас по четыре дня на неделе. Вот разве у Марфы. У них, кажись, еще хлеб ноне был. Эвон их изба-то, — и она показала своей сухой коричневой рукой с распухшими ревматическими суставами на взгорье, где стояли более исправные избы. На зов из избы вышла молодая, но уже надломленная тяжелой работой женщина. Отвесив низкий поклон, она на просьбу о хлебе с готовностью отозвалась:
— Слава те господи, мы с хлебом живем, мужик-то мой у барина в кузне.
Она вынесла и подала Амалии Карловне початый каравай.
— Весь тут, матушка барыня, не обессудь. Ежели мужик сегодня муку принесет, печь
Амалия Карловна растерянно держала в руках плоский, плотный кусок, больше напоминавший камень, чем хлеб. С трудом отломив кусочек, она взяла его в рот. Отщипнул хлеб и Паллас. Василий и Никита хлеб не пробовали, такой хлеб им был знаком с детства.
— С корьем хлеб-то? — спросил Никита у хозяйки, которая с нескрываемой радостью бережно приняла возвращенный Амалией Карловной каравай.
— С корьем, с корьем. А кто же нонче из одной муки-то печет. Разве мы баре?
Так и возвратились в лагерь без хлеба. Василий и Никита рассказали Палласу и Амалии Карловне о том, что в непросеянную ржаную муку крестьяне добавляют высушенную и измолотую березовую кору. К роще шли молча. Паллас, недовольный тем, что не удалось достать хлеба, Амалия Карловна, пораженная нищетой, Никита и Василий, взволнованные воспоминаниями о своем детстве.
Тронулись в путь, так и не поев, в надежде, что через несколько верст встретится барская усадьба.
Дни бежали незаметно. Наступала осень. Василий освоился в экспедиции. Паллас отличал его за исключительное усердие, сноровку и любовь к знаниям.
— О... очень хорошо, очень хорошо! — торжественно произносил он, принимая от Василия описание растений или выслушав его мнение о прочитанной книге. — Наука любит труд. Вы есть способный ученик, я рад видеть в вас свой помощник!
Рано утром Василий на одной из стоянок направился к оврагу, где хотел посмотреть в осыпях почвенные отложения. Внимательно всматриваясь, Василий медленно шел по дну оврага, покрытому мелкими кустами. Солнце поднялось уже высоко и не по-осеннему стало припекать. Готовясь лазить по оврагу, Василий оделся проще: в полотняную рубаху и потертые штаны из грубой материи. Тяжелые ботинки он снял и закинул за плечи.
Перетирая пальцами глинистые породы, Василий вдруг услышал шорох. Что-то мелькнуло в кустах, и на дно оврага потекли струйки потревоженной сухой осыпи. Василий метнулся к кусту и увидел устремленные на него черные глаза голого до пояса мальчика. Штаны у него были из рваной овчины. Темная с оливковым оттенком кожа, острые скулы, сплюснутый нос, бритая до синевы голова с торчащей на ней черной косичкой выдавали в нем калмыка.
Мальчик, затравленно озираясь, старался весь втиснуться под небольшой кустик.
Василий присел перед мальчиком и протянул было ему руку. Калмычонок сжался, словно ожидая удара, зажмурил глаза, обнажил ровные белые зубы.
— Что ты, что ты? — успокаивал его Василий. — Я тебя не трону. Не бойсь, — и он убрал руку и даже несколько отодвинулся в сторону. Мальчик немного успокоился.
— Ты что, потерялся? Э-э, да ты по-русски-то не понимаешь!
Василий достал из кармана завернутый в чистую тряпочку кусок круто посоленного хлеба. Протянул мальчику.
— На, бери! — и он, улыбнувшись, кивнул головой. Опасливо взглянув на незнакомого ему человека, мальчик быстро, как зверушка, схватил с ладони хлеб и жадно вцепился в него зубами. Сидя рядом с мальчиком, Василий наблюдал за ним.