Следопыт
Шрифт:
Уехал, как видно, нарушитель. Куда? Кто его подхватил?
— Пошли! — не своему напарнику приказал Смолин, а самому себе. Глушил отчаяние. В глубине души он уже не верил в благополучный исход операции. Понял, что перехитрил его нарушитель.
— Ну, куда теперь? — спросил Каменщиков.
Хорошо работал солдат ногами, богатырское имел сердце, но мыслями не поспевал за Смолиным.
— Теперь двинем прямым курсом на Звонари, но все-таки на всякий случай для перестраховки сначала здесь пошуруем.
Они долго шли по главной улице Межгорья. Заворачивали в переулки.
— Ни, мы никого не бачили.
В некоторых хатах двери были настежь распахнуты, а внутри — ни единой живой души. Попрятались мужики, бабы, детвора. Не желают не только разговаривать с пограничниками, но и видеть их.
Лай дворняжек поднялся над всем селом, из края в край — Джек всех растревожил, хоть и не подавал голоса.
— Вот тебе и пошуровали! — уныло сказал Каменщиков, когда они выбрались на противоположную от ставков восточную окраину Межгорья. — Что ни хата, то и схрон, что ни селянин, то скрытый бандеровец.
— Хватил ты через край, Олег. Много чести для Бандеры — все село сделать своим сообщником. Запуганы селяне, замордовалы. Душой на нашей стороне, а шкурой — на той. Дай срок, освободим их из-под кровавого каблука. К тому дело идет.
Каменщиков ни с того ни с сего вдруг предложил, глянув на крайнюю, под оранжевой черепицей, с расписными ставнями хату:
— Зайдем, а? Серпастыми и молоткастыми рублями потрясем — может, тронем хозяюшку и вынесет она нам глечик с молоком и краюху пшеничного.
— Ну, если заходить, так не в этот дом, а вон в ту халупу под соломой. Бедняки добрее.
Неудачный они сделали выбор. Хозяйка халупы не имела коровы. И хлеба испеченного не оказалось у нее. Завтра будет печь. Все сокрушалась, что обедняла. В самый последний момент, когда с ней уже распрощались, она вдруг всплеснула ладонями:
— Постойте, сыночки! Я к соседке сбегаю. Возьму молочка и паляницу.
Шурша ситцевыми юбками, простоволосая, босая, с потрескавшимися черными пятками, она кинулась в дом под оранжевой черепицей. Скоро она, улыбаясь беззубым ртом, показалась на крылечке дома, не вызвавшего симпатий у Смолина. Закивала головой, замахала руками.
— Идите сюда, сыночки!… Есть молочко, хлеб, борщ. Идите скорей, не цурайтесь. Моя соседка Марина — вдова. Муж погиб на войне, царствие ему небесное.
Много слов зря потратила чья-то добросердечная, преждевременно состарившаяся от нужды и горя мать. И половины хватило бы, чтобы уговорить голодных пограничников зайти поесть. Они вошли в дом вдовы Марины. Хозяйка, русоголовая, в полотняной расшитой рубахе, в черной домотканой юбке, в черевичках на босу ногу, суетилась по горнице. Набросила на стол полотняную скатерку, выхватила из горячей печи чугун с борщом. Раскидала по столу глубокие, в цветочках тарелки. Сыпанула пригоршню деревянных ложек. Искромсала на крупные ломти пшеничную, чуть присыпанную мукой паляницу.
— Сидайте, будь ласка, угощайтесь! Голос у нее певучий, добрый, голос друга.
Прежде чем сесть за стол, Смолин попросил
— Марина… не знаю, как вас по отчеству.
— Трофимовна, — подсказала она.
— Можно нам руки помыть?
— Можно.
Убежала в соседнюю комнатушку. Вернулась с тазиком, ведром воды и длинным расшитым рушником.
— Нет, мы сами, Марина Трофимовна.
Освежившись, пограничники сели за стол. Чувствовали они себя паршиво. Стыдились друг другу в глаза посмотреть. Молчали. И ели не по-солдатски: чересчур медленно. Хозяйка стояла, прислонившись спиной к притолоке, подперев белой полной рукой подбородок, и, улыбаясь, смотрела на них, будто век не видела, будто навеки запоминала их лица.
Смолин, доедая вторую тарелку борща, уныло думал: «Такие, значит, пироги. Пробивались в одну сторону, а попали в другую. Н-да! Вот тебе и бандеровское Межгорье! А почему, спрашивается, Марина так расщедрилась на хлеб, на соль и ласку? Почему радуется? Первый раз видит нас. И последний. Тут что-то не так. Ну и ты! Ну и даешь! Человек к тебе со всей душой, а ты, дикобраз, дулю ему за спиной показываешь».
Поели и поднялись.
— Спасибо, Марина Трофимовна, за угощение. Мы пойдем дальше. Неотложное у нас дело. Извиняйте.
На этом хотел распрощаться, но не сдержался и добавил:
— Ищем нарушителя границы. Здоровый дядька в сапогах. На бричке в ваше село приехал. Или на грузовике. Вы, часом, не видали такого?
Просто так спросил, для очистки совести и, может быть, даже по инерции.
Хозяйка, не меняя позы, не отрывая белой полной руки от подбородка, не переставая улыбаться, сказала своим ласковым, певучим голосом одно только слово:
— Видала.
Смолин смотрел на нее испуганными глазами и не мог ничего вымолвить.
— Видала! — повторила женщина.
Смолин не верил своим ушам. Шутит, конечно. Переглянулся с Камешциковым, который тоже растерянно молчал.
— Где вы его видели? Когда?
Марина слегка повернулась и повелительно бросила через плечо:
— Выходь, Микола!
Из боковушки, пригибая под перекладиной голову, боком вышел здоровенный мужик. Он был чисто выбрит, намыт, с еще не просохшими волосами. Могучие плечи прикрывала вышитая по вороту рубаха. Смотрел на пограничников и тоже, как и Марина, загадочно улыбался:
— Добрый день, товарищи!
Голос басовитый, сильный, привыкший приказывать и командовать.
Пограничники не ответили. Их руки одновременно потянулись к автоматам, стоявшим между колен. Микола заметил их движение и еще шире улыбнулся.
— Не беспокойтесь, товарищи. Оружие не понадобится. — Повернулся к Марине, попросил: — Тащи сюда мое добро.
Хозяйка убежала в боковушку и принесла ворох старой одежды, да еще и автомат и три гранаты впридачу. Положила все это к ногам пограничников и опять заняла свое место у притолоки. Улыбка сияла на ее молодом и красивом лице.