Следопыт

Авдеенко Александр Остапович

Мужик пнул ногой свою амуницию.

— Тут все мои бебухи, все трекляте життя. А вот и пропуск в завтрашний день. — Достал из шаровар мятую, потертую газету, выложил на стол.

Смолин развернул «Правду Украины». В глаза сразу бросился напечатанный крупным шрифтом Указ Президиума Верховного Совета Украинской ССР об амнистии и трудоустройстве членов так называемого объединения украинских националистов при условии их полного разоружения и добровольной сдачи органам Советской власти.

— Явился с повинной! —

сказал мужик, переступая с ноги на ногу, когда Смолин поднял на него глаза.

— Допустим, — произнес Смолин свое любимое словечко. — А почему ты не явился с повинной к нам на заставу?

— Чтобы больше веры было в мой пропуск.

— Ну, а если бы мы сюда не забрели, в этом случае ты бы что делал?

— Пришел на заставу. Я туда дорогу добре знаю.

— А записка, которую ты нацарапал: «Ищи ветра в поле»? Почему ты, идя с повинной, решил поиздеваться над нами?

— Не для вас я ее написал. Сообщнику, Петру.

— Где он?… Вы вдвоем переходили границу?

— Так. Нас было двое. Но через кордон мы перешли самостоятельно, каждый по своему маршруту. Договорились встретиться завтра ночью у дороги в Межгорье, в трубе.

— Он тоже с повинной пришел?

— Куда там! Зверюка. Службист безпеки. Гестаповец. Вешал и расстреливал.

— Он где перешел границу?

— Около Ковалей.

— А явка?

— Там же.

Многое прояснилось для Смолина, однако еще и еще напрашивались вопросы:

— Ты домой от трубы как добрался?

— На подводе.

— Что за подвода? Попутная? Или заказанная из-за кордона?

— Свояк Роман Горбань в лес ездил по дрова. Прихватил по дороге. Случайно так вышло.

— Прихватил, замаскировал и благополучно доставил прямо сюда?

— Нет. Сначала на свое подворье привез. Оттуда я домой перебрался.

— Тебя видел кто-нибудь?

— Ни одна душа. Я умею прятаться.

— Да, умеешь… Твой свояк Роман знает, что ты явился с повинной?

— Нет. Голова его еще темная, забитая бандеровской брехней.

— А твоя, значит, прояснилась?

— Так. Еще до этого Указа. Не по дороге мне с бандерами. Поздно, дурак, спохватился. Эх, товарищи! Не заслуживаем мы амнистии, по правде сказать. Много зла натворили на своей земле. Советское правительство пожалело нас. Век будем благодарить нашу владу за такую милость.

Смолин сурово посоветовал:

— Если хочешь, чтобы тебе верили, поменьше произноси пустых слов и больше говори правды о себе и бандеровском подполье. Пока ты не имеешь никаких прав хвалить Советскую власть. Ну чего ты вылупил глазищи? Не понял?

— Понял!

— Вот и хорошо. Теперь перекур. — Смолин достал пачку измятого, немного подмоченного жарким потом «Беломора», протянул хозяину: — Кури, если курящий.

— Курящий, как же! В схроне нельзя не баловаться табаком, не пить горилки. Пропадешь от смутных думок.

Дымили,

молчали, разглядывали друг друга. Думали каждый о своем, конечно. Все несложные мысли Миколы были отпечатаны на его лице: «Получу или не получу амнистию?»

А Смолин думал о том, какая же сила у Советской власти. Запуганных, затравленных еще со времени фашистской оккупации людей держат бандеровцы в страхе и повиновении, кровью обагрили не одну селянскую хату, в которой нашлись смельчаки, пытавшиеся подать голос против насильников. Но слово правды находит дорогу к людскому сердцу. Дошло оно сегодня до Миколы, завтра, может, Роман прозреет. И настанет день, когда в Закарпатье и духу не останется от бацдеровского отребья. И заживут люди свободно и спокойно. Мудрый указ выпустило правительство, правильную ведет стратегию — человек должен жить по правде, знать свои права и верить, что власть их охраняет. А здесь, у границы, он, боец переднего края, и есть представитель власти и потому обязан во всем досконально разобраться.

Каменщиков, стойко молчавший, не вытерпел, хмыкнул, возмущенно дернул головой:

— Протягиваешь руку за амнистией, а сам ловчишь. Странно! Микола ничуть не обиделся, улыбался во весь рот.

— А что ж тут непонятного? По-моему, дело ясное как божий день. Цену я себе набивал. Хотел показать пограничникам, что я не какая-нибудь мелюзга. Потому и с оружием явился.

Каменщиков продолжал:

— А зачем тебе надо было писать такую записку Петру? Свести с ним старые-счеты?

— Так, товарищ, так! Ненавижу я этого гестаповца. Давно зуб на него точу.

— Вот и это подозрительно.

— Хватит вопросов, Олег, — вмешался Смолин. — Во всем остальном разберемся вместе с капитаном Кондрашиным.

Капитан Кондрашин слишком хорошо знал Смолина как умного, дальновидного, беспощадного к врагам и справедливого к своим пограничника, поэтому близко к сердцу принял все рассказанное им, глубоко задумался и после долгого молчания сказал:

— Не верю я твоему будто бы раскаявшемуся «крестнику», Не подходит Микола под Указ. Хитрит. Изворачивается. Хватается за Указ, как утопающий за соломинку. Такое у меня ощущение.

— Ошибаетесь, товарищ капитан. Вы не принимаете во внимание обстоятельства, при которых Микола был задержан, как он со мной вел себя, как и что говорил. Если бы вы тогда были рядом с нами, то вы, как и я, поверили бы ему…

Микола сидел в канцелярии заставы, не ведая о том, как решалась его личная судьба на многие годы вперед. — Курил, томился и ждал.

Капитан Кондрашин продолжил допрос и, слушая показания нарушителя, все более и более убеждался в правоте Смолина. Да, Микола раз и навсегда разрубил все связи с бандеровским подпольем, да, искренне раскаялся, да, хочет честным трудом искупить вину перед советским народом.