Слэм
Шрифт:
— Изредка, — буркнула Алисия. — Очень-очень редко.
— Я шутил...
— А я нет.
— А ты знаешь, Сэм, как ужасно спать в одной комнате с другим человеком?
Роберт с интересом взглянул на Алисию.
— Извини, но это правда, — подтвердила Андреа. — Уснуть невозможно. Сопит, храпит...
— Я не соплю и не храплю, — оборвала ее Алисия.
— Ты сама этого не знаешь, — возразила Андреа, — потому что никогда ни с кем не спала в одной постели. И ты не представляешь, как ты будешь спать после родов.
—
— Думаешь, я не задумывалась над этим? Да, это хороший пример. Ну что ж, Сэм. Перебирайся. Добро пожаловать в нашу дружную семью!
Если бы я был Робертом или Андреа, то сказал бы: «Вы разве не видите, на что это похоже? Муж и жена? Пусть Сэм живет со своей мамой. Он может видеть ребенка каждый день!» Но они этого не сделали. Может, и подумали, но не высказали, как бы я этого ни хотел.
Мне нужно было срочно позаниматься скейтингом.
Придя домой в тот вечер, я в первую очередь пошел в спальню и взял свою доску. Я этого не делал с тех пор, как уехал в Гастингс. Я прислонился к стене под плакатом с ТХ и выразил словами свое разочарование.
— Эго чересчур! — крикнул я.
— Мне не хотелось пускать в свою жизнь никакую женщину, не хотелось, чтобы она была вовлечена в нее на разных уровнях, — ответил Тони.
Я не собирался вступать в перепалку, так что просто взял свою доску и ушел.
Мусорник катался в чашке один и выделывал какие-то трюки. Я не видел его с тех пор, как стал встречаться с Алисией, но он не спросил, где я пропадал, потому что знал. Про ребенка, во всяком случае. Никто обо мне не судачил раньше, насколько я знаю, потому что было не о чем. Я никогда ничего предосудительного не делал. Люди узнавали обо мне что-то, потому что я сам это говорил им, а не потому, что они сплетничали обо мне между собой. А теперь все знают о моих делах, и это странно.
— Как ты? — спросил Мусорник.
Он пытался выполнить рок-н-ролл. Это выходило у него не лучше, чем раньше.
— Да ничего. Сам знаешь.
Я делал олли в чашке и притворился, что всецело на этом сосредоточен.
— Ты совсем в заднице, да?
— Спасибо.
— Извини, но это так.
— Еще раз спасибо.
— Извини, но...
— Ты же не скажешь мне в третий раз, что я совсем в заднице?
— Тогда объясни, почему нет.
— Не могу объяснить почему. Нет и нет.
— Раз так, извини опять. Я понял.
— Что?
— Не знаю. Когда про парня наших лет говорят, что он в заднице, обычно это не так, правда? Я имею в виду, что все кончится для него тем, что морду набьют или что училка ему вставит. Но это же всю жизнь не сломает, правда? Какая-нибудь мелочь случится — и это уже в прошлом. Но стать отцом. Это серьезно... Я хочу сказать, что ты в самом деле...
— Не говори так. Правда. Не то сам окажешься
Я никогда никого не бил, но он меня достал.
— Извини, что чуть не сказал это снова. И как случилось...
— Не за что. Ты-то тут при чем? Или это от тебя Алисия залетела?
Я шутил, но поскольку только что угрожал набить ему морду, он начал оправдываться.
— Я ее и не видел-то никогда. Я подразумевал — мне жалко, что тебе так не повезло.
— Ну да.
— И что ты собираешься делать?
— С чем?
— Не знаю. Со всем.
— Понятия не имею.
Мне было приятно чувствовать, как скользит моя доска, прежде всего потому, что я знал, что делаю. Мусорник по-мусорному делал рок-н-ролл и многое другое, но я хотел бы быть им. Хотел бы, чтобы не о чем было волноваться, кроме скейтинговых трюков. С моей нынешней точки зрения это была совершенная жизнь. До этого я жил совершенной жизнью, и сам не знал, что живу ей.
— Мусорник! — позвал я.
Он не ответил. Плохо жить с такой кликухой.
— Мусорник, послушай!..
— Ну...
— Твоя жизнь — само совершенство. Ты знаешь об этом?
И как раз в эту секунду он упал. Он упал с доски, разбил колени, и сейчас валялся на асфальте, извиваясь от боли и стараясь не кричать.
— Знаешь? — сказал я опять. — Само совершенство. Все бы отдал, чтобы быть в эту секунду на твоем месте.
Он посмотрел на меня так, будто я над ним издеваюсь. Но я не издевался. Я в самом деле так думал. Я тоже грохнулся. Так я еще не падал никогда. Это был удар так удар. Колеса отлетели от подвесок, подвески от доски, а я пролетел двадцать метров и впилился в кирпичную стену. По крайней мере, так мне показалось. И ни царапины!
— Андреа звонила, — сказала мама. Я взглянул на нее. — Мама Алисии, — пояснила она.
— А, да.
— Она сказала, что вы с Алисией после рождения ребенка собираетесь поселиться в их доме.
Я опустил глаза. Никогда раньше я не обращал внимания, что дырки для шнурков на моих кроссовках отделаны красным.
— Мне ты об этом не говорил.
— Да. Но собирался.
— Когда?
— Сегодня. Сейчас. Если бы ты первая об этом не заговорила. Ты опередила меня на десять секунд.
— Думаешь, это все хиханьки-хаханьки?
Да, я балагурил, когда говорил ей про десять секунд. Но суть моей шутки была в том, что во всей этой истории веселого ничего нет, и я учился храбриться. Я воспринимал все так серьезно, что попытка пошутить для меня стала почти подвигом. Я считал, она это видит и любит меня за это.
— Нет, — сказал я. — Извини.
Не надо было объяснять все это. Она не хотела видеть моего героизма.
— Ты хочешь жить в доме Алисии?
— Время, когда я делал то, что хочу, прошло, правда?