Слепец в Газе
Шрифт:
Над крышами домов висело яркое, подернутое дымным маревом послеполуденное небо, и внезапно взору его предстала ослепительная река с черными баржами и буксиром, а над горизонтом вдруг поднялся в небо, словно гигантский воздушный шар, громадный купол собора Святого Павла, а вот и Стрелковая башня.
На мосту какой-то прохожий бросал хлеб чайкам. Бледные, почти невидимые, они со свистом рассекали воздух, кружились, размахивая серыми крыльями, и, замедляя лет, внезапно взмывали к свету, струящемуся сверху, как белоснежные сполохи на чернеющем небе, затем снова спешили во тьму, словно испугавшись
Увидев их, Энтони перестал мурлыкать. Конькобежец, прорезающий корку льда, устремится к тебе точно так же, скользя на острых полозьях. И вдруг, словно лишенный покоя, он как будто постиг таинственную значимость этих легковесных птиц.
– Мальчик мой, – начал мистер Бивис, нарушив долгое молчание. Он сжал плечо Энтони. – Мальчик дорогой!
С замершим сердцем Энтони ждал, что он скажет дальше.
– Теперь мы должны держаться друг друга, – сказал мистер Бивис.
Мальчик невнятно выразил свое согласие.
– Не расставаться. Потому что мы оба… – Он запнулся. – Оба любили ее. – И вновь повисла тишина. «Если бы он только остановился на этом», – внутренне взмолился Энтони. Но отец продолжал. – Мы навсегда останемся ей верны, – проговорил он. – Никогда не предадим ее, правда?
Энтони кивнул.
– Никогда, – с жаром повторил Джон Бивис. – Никогда! – И он продекламировал строчки, вертевшиеся у него в голове все эти дни:
Когда болезнь или тоска случит Меня с тем телом, что в могиле спит, Ты поселись в моей душе пустой, Давным-давно покинутой тобой. Останься там.
Затем громко, почти вызывающе продолжил:
– Она никогда не будет мертва для нас! Она будет вечно жить у нас в сердцах, ведь так? – Пауза. – Она приказала нам долго жить, – не унимался отец, – и мы будем жить вместо нее. Жить честно, благородно, так, как она хотела, чтоб мы жили. – Он чуть было не перешел на жаргон – такого рода жаргон, который понятен школьникам. – Будем жить… ну, как два пацана, – неестественно растягивая слова, произнес он. – А пацаны, – продолжал он сбивчиво, словно импровизируя, – пацаны они всегда пацаны. Настоящие однокашники. Мы с тобой будем закадычными, правда, Энтони?
Энтони снова кивнул. Он испытывал смешанное чувство стыда и недоумения. Слово «однокашники» было взято из школьной летописи. Читать это без смеха было невозможно – обычно чтение сопровождалось злобным улюлюканьем. Однокашники! И это он и его отец! Он почувствовал, как краснеет. Высунув голову из бокового окна, чтобы скрыть волнение, он увидел, как одна из серых птиц слетела с неба и приближалась к мосту все ближе и ближе. Затем она изменила курс, взяв влево, сверкнула, преобразилась и тотчас же исчезла.
В школе все было ужасающе «как нужно». Казалось, уж слишком натянуто. Одноклассники вежливо соблюдали его неприкосновенность, не оскорбляя его бурным проявлением собственного хорошего настроения, и, продемонстрировав ему несколько раз свою фальшивую и неестественную дружбу, оставили его в покое. Это, как Энтони скоро обнаружил, было равносильно полному бойкоту. Отношение к нему в классе было хуже, чем к вору и доносчику. Никогда с самых первых дней пребывания в школе он не чувствовал себя таким покинутым, как в этот вечер.
– Жаль, что ты сегодня
– Хорошо сыграли? – спросил Энтони с той же наигранной вежливостью.
– О, великолепно! Правда, мы проиграли. Два – три. – Разговор почти выдохся. Чувствуя неудобство, Томпсон судорожно думал, что сказать теперь. Прочитать ему лимерик о леди из Илинга, сочиненный Батервортом? Нет, сегодня он не станет говорить этого вслух, когда мать Бивиса… Тогда что? Громкий смех на конце стола снял напряжение. Теперь у него была уважительная причина, чтобы отвернуться. – Что там такое? – закричал он с деланым интересом, и скоро они уже болтали и смеялись вместе. Словно надевший шапку-невидимку, Энтони смотрел и слушал.
– Агнесса! – кто-то позвал служанку. – Агнесса!
– Агнесса прекрасная принцесса! – сказал Марк Стейтс приглушенным голосом, чтобы она не слышала. Любое оскорбление слуг считалось в Балстроуде тягчайшим преступлением, и именно потому фраза была встречена с огромным энтузиазмом, даже несмотря на sotto voce [5] . «Прекрасная принцесса» вызвала взрыв хохота, хоть сам Стейтс остался невозмутимым. Отсутствие реакции на смех, причиной которого был он сам, придало ему несравненное ощущение превосходства и силы. Кроме того, в традициях его семьи было не улыбаться. Не было случая, когда бы Стейтс разделил овацию, вызванную своей шуткой, эпиграммой или остроумным ответом.
5
Приглушенный голос (ит.).
Оглядев стол, Марк Стейтс увидел, что Вениамин Бивис, этот несчастный с лицом ребенка, не смеялся, как остальные, и на мгновение почувствовал страстное негодование к тому, кто осмелился не выказать удовольствия от его шутки. Оскорбление усилилось еще более оттого, что Вениамин не представлял собой ничего особенного. Не умел играть в футбол, еле-еле держал в руках крикетную биту. Единственное, в чем он был хорош, так это в работе. Работа! И этот оборвыш посмел сидеть с постным лицом, когда он… Но внезапно он вспомнил, что у бедняги умерла мать, и, немного оттаяв сердцем, наградил его, находившегося на почтительном расстоянии, улыбкой с тенью признания и сочувствия. Энтони улыбнулся в ответ и сразу же отвел взгляд, покраснев от едва заметного смущения, будто его поймали на чем-то недозволенном. Сознание собственного великодушия по отношению к растерявшемуся Вениамину восстановило Стейтса в хорошем расположении духа.
– Агнесса! – крикнул он. – Агнесса!
Огромная, вечно сердитая служанка наконец появилась.
– Еще джема, пожалте.
– Джема еще, – пропищал Томпсон. Все снова засмеялись, не потому, что шутка оказалась удачной, а просто из-за того, что хотелось посмеяться.
– И хлэфа.
– Н-да, еще хлэфа.
– Агнесса, пожалте еще хлэфа.
– Да уж, тебе хлэфа, – с негодованием выговорила служанка, поднимая со стола пустое блюдо из-под бутербродов. – Почему ты не можешь сказать нормально?