Слепец
Шрифт:
– Да, Мездос, твой дружок. Проклятый всеми паук, сосущий соки из всего нашего мира. Он хорошо отблагодарил тебя, так ступай и наслаждайся дальше его даром! Я не желаю тебя видеть больше. Никогда!
– слова клокотали в горле Раумрау, но Слепец ясно слышал, что он пытается яростью заглушить собственное чувство вины перед Халлигой. Кузнец прекрасно понимал, что права женщина, а не он сам. В своем глупом упрямстве он стал походить на устраивающего сцену ревности обманутого любовника.
– Какие злые, какие далекие от истины слова!
– устало пробормотала Халлига.
– Никто не знает его,
– Что ж ты пришла просить у эдаких ничтожеств?
– прошипел Раумрау, теперь рассердившийся не на шутку. Слепцу подумалось, что сейчас их вытолкают взашей - и в чем-то будут правы. Зря Халлига произнесла последнюю фразу, если только на самом деле надеялась добиться помощи. Она и сама это поняла, потому что разом сменила тон и заговорила просяще, смиренно.
– Ты не понял меня, Рау! Я вовсе не хотела оскорблять тебя или кого еще, называть столь обидным словом. Просто я не могу слушать, когда кто-то по незнанию или по обиде напрасно ругает достойного человека…
– Мне нет дела до того, чего ты на самом деле хотела. Я и так достаточно слышал и видел, потому и говорю тебе еще раз: уходи прочь, здесь ты не получишь помощи! Не вынуждай меня применять силу, - Раумрау говорил гораздо тише, в голосе не осталось только что звеневшей ярости. Он был словно костер, только что горевший ярко, но внезапно залитый ведром воды и оставивший вместо пламени умирающую струйку дыма.
– Послушай меня, упрямец!
– почти ласково сказала Халлига, подаваясь вперед, чтобы проникнуть за ворота.
– Я ведь пришла просить не за себя, а за вот этого несчастного слепого человека, лишенного к тому же пальцев на руках. Он не может оставаться здесь, а я не могу провожать его в дороге. Понимаешь? Он не колдун и даже совсем наоборот: суровые ветры жизни забросили его к нам с того берега Реки!
– Что?
– недоверчиво пробурчал Раумрау, в первый раз за весь разговор проявив некую заинтересованность в беседе.
– Что за чушь ты несешь?
Слепец хотел вступить в разговор, чтобы поведать кузнецу свою удивительную историю, но теплые пальцы Халлиги коснулись его изуродованных кистей и легонько сжали их.
– Помнишь, два дня назад случилось нечто страшное - небо потрескалось, и задул такой ураганный ветер, что молодые деревья на вершинах холмов едва не вывернуло с корнями? Этот человек шел по дороге с той стороны Мира, перебираясь из города в город со своей семьей. Но порыв ветра поднял его в воздух, как птицу, перенес через Реку и опустил прямо в стожок сена, что я накосила для своих коз!
– Небывальщина!
– пробормотал Раумрау, наверняка, пристально разглядывая пришельца. Глаза у кузнеца скорее всего черные, глубоко посаженные, подумал Слепец, с интересом слушая сочиненную Халлигой сказку.
– Конечно, небывальщина! Но скажи тогда, как мог очутиться посреди леса этот человек, который ложку-то держать не может? Единственная дорога идет через вашу деревню, а с остальных сторон мой лес окружают болота. Если его не принесло ветром, то как иначе он мог очутиться здесь?
– Колдуны летают по небесам не хуже ласточек, - снова недоверчиво
– И этот тоже мог перелететь сюда…
– Без глаз?
– ехидно спросила Халлига, теряя терпение.
– Да коли так, он уже улетел бы назад тем же самым путем, что прилетел. И не стал просить помощи у таких грубиянов, как вы.
– Ладно уж, - запыхтел Раумрау, немного обиженный, но не рассердившийся.
– Мы, конечно, гостеприимством да лаской не отличаемся, но уж раз он такой убогий, пускай заходит. Поглядим.
– А я?
– в голосе Халлиги послышалась боязнь быть отправленной домой.
– Я его вылечила, я сшила ему одежду. Он мне - как родной.
Не боится ревности?
– подумал Слепец, но тут же понял, что зря обольщался на свой счет. Даже если Раумрау постарел и поседел, он был здоровым и полноценным мужчиной, который такого убогого, как Слепец, никогда не посчитает соперником. Человек без глаз и пальцев - это вроде уже и не человек вовсе, а так, говорящее полено…
– Ладно уж, заходите оба, - вздохнул кузнец. Он тяжело шагнул назад, освобождая проход.
– Но только ты не надейся ни на что больше! Как только поможем калеке - пойдешь туда, откуда пришла!
– Хорошо!
– воскликнула Халлига.
Когда они вдвоем попали наконец внутрь деревни, Слепец снова почувствовал, как меняется все вокруг него. Сначала это был полный жизни, солнца и радости лес, потом мрачный и страшноватый берег черной лесной речки, а теперь настороженный и недоверчивый поселок людей, не желающих знаться с остальными миром. Ему грезились вросшие в землю дома, сложенные из могучих кедровых стволов, проконопаченные бурым мхом стены. Узкие окна походили на бойницы и прорублены они были высоко, у самых крыш, крытых листами позеленевшей меди. Пустые улицы, ни людей, ни скотины, даже собаки молчат. И только дым из труб, щекочет ноздри запахом сгоревших смолистых поленьев, говорит о том, что деревня обитаема. Они шли по улицам, как проникшие во враждебный лагерь лазутчики, провожаемые настороженными взглядами и бьющим из окошек подозрением. С чем пришли? Уж не с добром, поди?
Однако, первая волна отчужденности и замкнутости схлынула, и очень скоро Слепец услышал крик петуха, ленивое брехание собак и мычание коров. От этого ему стало немного легче…
Шли они недолго, остановившись рядом с излучающим жар строением. Даже с улицы было слышно, как гудит внутри огонь, раздуваемый мерным дыханием мехов. Здесь Раумрау велел Слепцу сесть на топчан и принялся мять его кисти.
– Да, отделали тебя, паря!
– хмыкнул он. В голосе не было прежней холодности, на смену ей пришли интерес и азарт. Кажется, кузнец хотел победить недуг, и думал, что ему это удастся.
– Ну и что скажешь, Рау? Ты можешь ему помочь?
– с надеждой спросила Халлига. Ей было неведомо то, что Слепец почувствовал по скупым словам.
– Я, конечно, не волшебник, - неторопливо начал кузнец.
– Да и обработали его на славу… Но кое-что и мы, простой люд, можем.
Твердые, мозолистые и сильные пальцы пошевелили суставы изуродованных рук - очевидно, чтобы проверить подвижность остатков фаланг. Хмыкнув, Раумрау бесцеремонно стал тыкать острыми ногтями между пальцев, вернее, между их остатков.