Слепые отражения
Шрифт:
Мама негодовала, за отца всё вступалась, как он скажет. Андрей Андреевич лишь недовольно кривился, а когда слишком сильно между ними накалялось, чуть отступал и отставал ненадолго от сына. Но только до следующего его приезда из школы. И всё сначала. И почему Вадима только Андреем не назвали, не понимал. Тогда бы уж точно по стопам, под копирку, по праву наследования от Андрея старшего младшему, и так далее через поколения.
В тот самый переломный приезд домой, он, как мог, держался при отцовских нравоучениях. Маме пообещал. Она просила помириться с папой, сказала, что разрывается между ними и выбрать одного не сможет. Уговаривала, чтобы сейчас Вадим согласился с отцом,
Мнение, а его, Вадима мнение как же тогда? На что он согласится? Зачем? Соврёт отцу, что одумался или самому себе соврёт? На ловушку больше было похоже, на сговор. Хитрый родительский ход – после откажешься. Что есть это самое после, в чём измеряется, как определить, что оно уже пришло, не представлял. Когда после и как? Сможет ли после отказаться?
Мама сама собиралась отца отговорить. Постепенно только, осторожно, тихо, как только преданные тени вот таких мужей умеют, почти без голоса. В нужное время и в нужном месте. До начала одиннадцатого класса обещала уложиться. Два года почти. Как выдержать, сдержаться и не завраться? Он долго думал, и чуть позже всё же согласился. Мама ведь, с ней Вадим лбом не бодался, ей поддавался и слушался. Нашёл одно единственное правильное решение сам для себя. Обещал просто молчать.
И молчал, с нескрываемой неприязнью рассматривая зеркала в отцовском кабинете. Папа снова рассказывал про полицию, про свою службу, как трудно, но при этом невероятно важно и почётно всё то, чем он лично занимается. Не для Вадима только важно. Он всё пытался соскочить с разговора, увиливал от ответов, отмалчивался, стремился вырваться из кабинета на воздух без званий и наград, в тишину хотел, где надоедливый голос отца больше не лил бы ему в уши свою правду жизни. Ну, может, хватит уже. Ему шестнадцать всего. Какая работа, профессия, специальность – не думал пока об этом. Он в десятом, в самом начале, успеет ещё с выбором. Сам, без этих зябких зеркал, без отца.
Обратно в школу уезжал с невероятным облегчением. Предвкушал грядущую свободу от родительского нескончаемого контроля. Своя комната в жилом корпусе родного учебного заведения, личное пространство, только его, Вадима личное, где чисто и светло: без единой пылинки компьютерный стол, аккуратные стопки тетрадей и учебников и никаких…
В руки Вадиму бесцеремонно впихнули плоское стекло, заботливо завернутое в черное шершавое одеяние. Зеркало, догадался Вадим. Недовольно пробурчал:
– Что это?
– Подарок директору Павлу Петровичу Фрею. Зеркало, – довольно протянул отец, усаживаясь поудобнее за руль машины.
– Мне оно зачем? – ворчал Вадим.
– Просто подержать, можешь? – развёл руками отец. Напористо уточнил: – Не сложно?!
– Не сложно, – огрызнулся Вадим, пристёгиваясь ремнём безопасности. Щелчок, подёргал туда-сюда. Всё в порядке, безопасность обеспечена. Кисло добавил: – Подержу.
– Хорошо, – коротко отрезал отец, дав по газам.
Зеркала. Отец Вадима коллекционировал зеркала, развешивая их на стенах собственного кабинета. Уже и места свободного совсем не оставалось, а Андрей Андреевич приносил ещё и ещё. Как обезумел, особенно в последнее время. Разные, не только новые в современных рамах, но и старые, облезлые, ободранные и почерневшие от времени и безразличия людей, которые совсем за ними не ухаживали.
Квадратные, овальные, круглые. Светлые и чистые, приятно поблескивающие от любого освещения, чётко и тонко отражая тебя, какой есть, без прикрас, но и без кривляний. Встречались зеркала без рам
– Почему оно в чёрном? – нарушил тишину Вадим после получасового молчания.
Трасса в вечерних сумерках. За окном дождь. Зеркало в руках Вадима. Тоска необъяснимая подкатила и противно загудела в его груди беспокойством.
– Так нужно, – не отрываясь взглядом от дороги, бездушно бросил отец.
– Исчерпывающий ответ, – едко хмыкнул Вадим. – Не знаю, зачем спросил.
– После узнаешь, – резюмировал Андрей Андреевич, одной фразой подведя черту под другими вопросами Вадима.
– После чего? – не унимался Вадим. – После – это когда именно, как его измерить и понять? После, есть что-то или ничего, как таковое? Как, по каким критериям определить, что после уже настало? И самое главное, пап, где «до»?!
– Время придёт, и во всём сам разберёшься.
– Когда оно придёт, пап, время это? – насмешливо протянул Вадим. – Оно уже вышло? В пути или ещё нет? Не сбилось ли? Может, выйти и встретить его и…
– Хватит! – оборвал отец. Строго. Грубо. Не смешно.
Хватит, так хватит. Зеркала-то важнее сына будут, бесспорно. Многие из них в кабинете отца совсем ничего не отражали, словно ослепили их, перекрыли доступ яркости и красок, бесцеремонно впихнув то, что должно отражать, в бесконечную неполноценность. Зеркала эти вызывали у Вадима робость и отвращение. Когда смотрел в них и ничего не видел, к горлу подкатывала тошнота. Мерзкими они ему казались, скользкими и хитрыми. Не верил он в такие зеркала, чувствовал в них изворотливость, будто знали они что-то, но тщательно скрывали в глубине под толщей слепоты. Может, врали чернотой своей, а сами припрятали внутри себя гадкое и гнилое, что задолго до, ещё в зрячей реальности видели. Впитали в себя, всосали, перенасытились и ослепли. Вдруг, сейчас прозреют и выплеснут наружу, чем отравились. Глупо, наверное, и смешно, но сторонился их Вадим, не смотрелся в безглазых и себя не показывал. Не боялся, нет, но что-то отталкивало. Что-то важное он о зеркалах в кабинете отца не знал, сам в себе не понимал, а отца не принимал.
Вадим чуть оттянул шершавую ткань на подарке, который держал в руках – незрячее зеркало. Брезгливо двумя пальцами прикрыл обратно, кисло добавил:
– Фу, гадость, какая. Не люблю их.
– Не гадость – презент. Не для тебя оно. Тебе рано такое, – довольно улыбнувшись, отозвался отец, ласково похлопав чёрную поверхность ладонью. – Редчайший экземпляр. Полгода за ним гонялся.
Сумасшедший, блин, с зеркалами вон как ласково, с сыном родным – сухо. Вадим, тяжело вздохнув, закатил глаза вверх, съязвил:
– Догнал?
– Догнал, перегнал, поймал и себе забрал, – точно попал в настроение Вадима Андрей Андреевич. В тоне сына продолжил: – Не нравится – не смотри.
Вадим не смотрел. Не понимал главного, почему вершиной своей зеркальной коллекции отец назначил три длинных тонких идеально гладких осколка, завёрнутые целиком в чёрную ткань, и занимавшие в его личном кабинете особое место: на рабочем столе, между монитором компьютера и принтером стеклянная прозрачная рука на подставке держала эти самые осколки. Они проходили навылет сквозь неподвижную ладонь, маяча у самого стола чёрными острыми пиками. Трогать осколки строго запрещалось, чему Вадим был несказанно рад. Почему в чёрное их упаковали, ответа так и не получил. Зачем сквозь руку воткнули – негодовал.