Слет
Шрифт:
– Только надо взять что-нибудь с собой, - заметил я.
– Да, разумеется. Портвейн, наверное. Разольем его во фляжки.
Когда эта работа была в самом разгаре, невдалеке появился приближающийся свет фонарика.
– Прячь бутылку!
– скомандовал Витька.
Сразу не сообразив, я поставил бутылку к шмотнику и встал так, чтобы загородить её ногой. Но вышедший к палатке Адам (на самом деле его звали Алексей) все равно заметил емкость.
– А что это вы тут пьете?
– поинтересовался он.
– Надо было прятать бутылку в шмотник, - недовольно шепнул Витька.
Я не разделял его досады, поскольку не видел, почему
– Интересно, что это за мерзость я принес?
– поинтересовался я, перед тем как отхлебнуть.
– А ничего. Портвейн как портвейн. Бормота как бормота. Бывает и хуже.
Витька, прежде чем выпить свою дозу, понюхал, поморщился и вздохнул.
– Ой, не могу я это пить без закуски, - сказал он.
– У нас нечем закусить? Юрик, можно я тобой занюхаю?
Я не был в восторге - обычно занюхивают волосами какой-нибудь девушки, но сейчас ни одной поблизости не было. Витька набрал в грудь побольше воздуху, как будто собирался исполнить смертельный номер, помедлил секунду, а потом выхлебал все из кружки одним залпом и тут же сунул нос в мои волосы и сделал несколько вдохов.
– Ух, - сказал он, отдышавшись.
– Теперь можно идти.
– Спасибо, Юрик, - сказал Адам.
– Я тебя тоже угощу. Знаешь, что у меня есть?
– Что?
– Амаретто. Это миндальный ликер. Очень вкусная вещь. Я тебе обязательно дам.
Ну что же. Если он хочет менять бормотуху на миндальный ликер, я ничего против не имею. Мы с Витькой спрятали наполненные портвейном фляжки в карманы и отправились к костру, намереваясь захватить Аленку и Некрасова и двинуть к сцене. Но произошла маленькая задержка. К костру подошло некоторое количество людей, а с ними - Александра Владимировна. Есть такие девушки, в присутствии которых я размягчаюсь, таю, млею, превращаюсь в какое-то неизвестное химикам бурое вещество и теряю разум, и остается только глазеть обалдело, разинув рот и не в состоянии произнести ни слова. А. В. (не знаю, как повелось, что её звали именно по имени-отчеству, а не просто Алькой или, скажем, Шурой) была, несомненно, первой из них. Она была такая красивая, что я даже не буду пытаться её описать - все равно ничего не получится.
– Здравствуй, Юрочка, солнышко, - сказала она, когда я подошел к ней.
– Здравствуй. Очень рад тебя видеть, - ответил я.
– Можно я тебя поцелую?
– и не дожидаясь её разрешения, наклонился к её щеке.
Поленов, уже несколько времени о чем-то говоривший с ней, сказал с некоторым удивлением:
– Ах, вот как это у вас, - и тоже поцеловал её.
Я аж удивился своему нахальству.
– Где вы стоите?
– спросил я у А. В.
– Еще не знаю, - ответила она.
– Мы только что пришли.
– Понятно, - мне очень хотелось, чтобы она жила где-нибудь поблизости, но в открытую говорить этого не стал - в конце концов, я тоже всего лишь гость на этом костре, и не мне приглашать кого-либо на нем становиться. Я ещё несколько минут постоял рядом с ней, а потом Витька сказал:
– Ну что, идем?
– Ага. Идем. Еще увидимся, - сказал я Александре Владимировне. Жалко было её покидать, но похоже, ей сейчас было не до меня.
И мы, наконец, отправились к сцене. Я сохранял полную ясность мышления (или так мне казалось), но все предметы уже прыгали перед глазами, а тело избавилось от лишнего веса и приобрело особую легкость -
– Юра, ну нельзя же столько пить.
– Кто говорит, что я много выпил?
– ответил я уже заплетающимся языком.
– Разве это много?
– Я не говорю "много", я говорю "столько", - ответила она.
– Надо пить или больше, или меньше, а столько нельзя.
– Понятно, - сказал я, споткнулся об ещё один не замеченный корень и опять произнес: "Как я пьян!"
– Похоже, это действительно судьба, - сказала Аленка.
В ответ на её замечание меня прорвало.
– Я вообще не знаю, как ты ещё можешь терпеть разных раздолбаев и алкоголиков вроде нас с Витькой, и какое удовольствие тебе доставляет заботиться о них, - говорил я.
– Я не знаю, понимаешь ли ты, что я хочу сказать - сейчас я слишком пьян... Тьфу, черт! Короче, что я хотел сказать: Аленка, ты - просто ангел, и я не знаю, сколь многим я тебе обязан...
– в этом месте, помнится, я сделал попытку её поцеловать, но не помню, позволила ли она мне это или нет. Есть у меня такая слабость - как напьюсь, лезу ко всем девушкам целоваться.
– Но в общем, я все это к чему говорю: пусть я буду проклят, если ещё раз скажу "Как я пьян".
И, по-видимому слово свое сдержал. Теперь я только тихо, но все-таки довольно внятно, повторял всю дорогу, и к месту, и просто так: "Блядские хоббитцы! Блядские хоббитцы!" То ли мне уже так хорошо было, то ли эта фраза особенно понравилась.
7.
Народа перед сценой было много, и ту грязь, которая была, когда мы приехали, успели превратить в сплошное болото, в котором сапог увязал до половины и с трудом выдирался обратно. Сесть здесь было некуда, и пришлось оставаться на ногах. На сцене ещё шло приветствие, но как раз в тот момент, когда мы пришли, к микрофону подошел ведущий и заплетающимся языком спросил, нет ли у кого-нибудь из присутствующих каподастера. Он был тоже пьян - очень откровенно и неэлегантно - и даже не делал попыток скрывать это, а наоборот, выпендривался ещё сильнее.
В публике никто не выражал желания расстаться с каподастером, и ведущий стал настойчиво уговаривать народ, обещая тому, кто принесет каподастер, налить кружку водки.
– Пойду, дам им, так и быть, - сказал Некрасов, вытаскивая из кармана каподастер, и начал пробираться через толпу.
– Дима, не продешеви!
– очень громко заорал я ему вслед.
– Чтобы они тебе налили побольше, не обманули!
Концерт с прибытием каподастера продолжился, но нам уже стало на него наплевать - мы убедились, что происходящее на сцене нам не нравится. К тому же из толпы начал раздаваться ропот по поводу того, что мы слишком сильно шумим. Мы сочли за благо отойти в сторону, где через несколько минут нас нашел Некрасов.