Слет
Шрифт:
– Ну как, тебя не обманули?
– поинтересовался я.
– Налили кружку?
– Налили, - ответил он.
Витька стал спрашивать его, дают ли за выступление красные эмблемы. Дима сказал, что дают, и тогда Витька захотел тоже выступить. Они с Некрасовым любили выступать вместе, и это называлось "дуэт Виктор Некрасов". Дима согласился, и Витька убежал записываться на выступление. В этот момент появилась Инка.
– О, и ты здесь, - сказал я и потянулся за фляжкой.
– Хочешь выпить?
– Спасибо, Юра, - отказалась она.
– Здесь уже и водка была, и спирт был...
Ну вот. Как всегда, не везет. А я так хотел её угостить. Портвейн, правда, был очень так себе, но это был единственный способ продемонстрировать ей свое
– Пошли к Комарову. У него вообще-то сейчас весна, и он весь день провел в палатке с очередной женщиной, но сейчас его, наверное, уже можно вытащить.
Я согласился; мне было абсолютно все равно что делать и куда идти, а точнее, я уже просто шел, куда меня вели, и ни о чем не думал. Витька повел нас какой-то боковой тропинкой, не менее грязной, чем та, по которой мы шли до этого. То и дело приходилось сворачивать вбок и переть напролом через кусты, чтобы обойти самые мокрые места, и я понял, что в одиночку я вряд ли найду обратную дорогу, если мне это понадобится.
Надо сказать, что я Комарова совершенно не помнил. Вернее, я знал про существование такого человека - Витька упоминал про него по десять раз на дню, и не знать, что он существует, было просто невозможно. Я даже твердо знал, что меня с ним знакомили целых два раза. Но оба эти раза я был уже настолько пьян, что совершенно не помнил, как он выглядит. Когда мы подошли к его палатке, Витька заорал: "Комаров!" Тот появился вместе с Новгородцевым откуда-то из леса и подошел к нам. Его лицо было в тени, и, как я ни старался разглядеть его и наконец-то запомнить, ничего не получалось.
По-видимому, не один я испытывал сильнейшую потребность куда-нибудь сесть, чтобы не свалиться, и мы отправились на костер. Там только что сварили очень вкусный борщ, и стали нас им кормить. Потом Витька наконец-то взялся за гитару. Начал он с того, что вспомнил, как кто-то ему заказывал "Хаву-Нагилу", и несмотря на то, что заказчик отсутствовал, все же решил её исполнить, так сказать, заочно, и исполнил, запинаясь на каждом аккорде. Мы все дружно подпевали, а потом я придумал петь на тот же мотив "You're my heart, you're my soul", и Витька проникся этим, подхватил, и мы спели эту строчку раз двадцать, пока наконец не сумели остановиться. После чего начали про предмет женского туалета, то есть - "Баб-эль-мандебский ПРО ЛИФ". Тут настала очередь Комарова извращаться: он взял вторую гитару с намерением подыграть, но по ходу дела затянул на тот же мотив "На далекой Амазонке не бывал я никогда". Я сидел точно посередине между Витькой и Комаровым, и мне было хорошо слышно и того, и другого. В глазах у меня все уже двоилось, и я погрузился в меланхолически-умиленное созерцание двухголового Витьки, играющего раздвоенной рукой на гитаре с двойным грифом, но не забывал время от времени подпеть, если попадалась строчка, которую знал. Тем временем на звуки песен на костре стал собираться народ, откуда-то появилась и пошла по кругу бутылка "КВНа", он же "Лазарь". Напиток, конечно, мерзкий, но пропускать я его не стал. И как ни странно, он на этот раз оказался вовсе даже ничего, и от него не так сводило скулы, как от обычного КВНа, и он по вкусу даже чем-то напоминал коньяк. А почему "Лазарь" - история такая: однажды Иисус Христос узнал, что скоропостижно и безвременно скончался его приятель Лазарь. Ну раз такое дело, надо выпить что-нибудь за упокой души бедняги. А в магазине только "Крепкий виноградный" по 35 рублей бутылка. Делать нечего, взял его. Встал над гробом покойного, открыл бутылку - и от одного только запаха этого пойла Лазарь взял да и ожил. С тех пор КВН и называют "Лазарем".
Закончив с "Проливом", Витька решил, что теперь можно спеть и что-нибудь серьезное, и запел "Навещая
Мы шли, опять продираясь через какие-то кусты, и ветки больно хлестали по глазам, а потом, когда идти стало удобнее, Витька затянул "Мы на пасху шатались". Голос у него мощный, и он орал на весь лес. Когда он дошел до строчки "Мы же русские, Танька!", из темноты раздался голос:
– Ну какой же ты русский, Шварцман!
И на дорогу нам навстречу вышел Андрей Малевич. Мы его ещё не видели. От его замечания все дружно расхохотались, а Витька яростно ударил по струнам и проорал, тщательно картавя:
– Мы же 'усские, Танька!
Мы пьиходим об'атно!
Он допел песню, а потом, раз уж они встретились с Малевичем, решили спеть "Моршанский тракт". Это самая громкая из всех существующих оралок, вопилок и кричалок. Тихо петь её просто не получается. А последнюю строчку так и вообще полагается всем присутствующим орать на пределе своих возможностей. Ну, и проорали. В ближайшей окрестности наверняка всех перебудили.
Оказавшись у сцены, Витька заявил, что им с Некрасовым надо порепетировать, и они бросили нас с Аленкой на произвол судьбы. Я испытывал сильнейшее желание прислониться к какому-нибудь дереву, а прислонившись, съехать вниз на землю и так лежать. Но ничего подходящего поблизости не было, а далеко я уходить не хотел, боясь, что нас потом не найдет Витька. Поэтому я остался стоять где стоял, и мне пришлось опять эксплуатировать Аленку, взяв её под руку - так мне было легче удержаться на ногах. На сцену вышел очень колоритный черноволосый тип и объявил, качнувшись далеко вперед всем телом:
– Песня... "Мужик"!
Он начал петь и запнулся на середине.
– Простите меня, грешного, ради бога, - долго извинялся он, после чего начал песню с начала. На этот раз он сумел спеть на один куплет больше, но дальше дело все равно не пошло. И опять начались биения кулаком в грудь и страстные просьбы о прощении. Он запел в третий раз, и опять не смог довести песню до победного конца. Тут я не выдержал и, сложив руки рупором, громко крикнул:
– Мужик, как я тебя понимаю!
Не сумев спеть песню с третьего раза, он оставил её в покое, более-менее успешно спел пару других песен, после чего сделал четвертую попытку, и на этот раз сумел-таки допеть до конца, за что и был награжден аплодисментами. Тут из темноты рядом со мной вынырнул Либерман.
– Юра, у тебя есть что-нибудь?
– спросил он.
Я был преисполнен безграничной любви ко всем окружающим, и без лишнего слова полез в карман за фляжкой. Мы отошли в сторонку, под деревья, и здесь к нам подошел ещё один человек и протянул мне руку:
– Здравствуй.
Я поглядел на него и понял, что не имею ни малейшего представления о том, кто это такой.
– Здравствуй, - ответил я неуверенно.
– А ты кто такой?
– Я - Терновский, - ответил он.
– Ты на моем костре неделю назад стоял.
Поразительно. С таким мне раньше не приходилось встречаться - чтобы кто-то меня знал, а я его - нет. Это что-то новенькое. И в общем, я помнил, что да, действительно, на том слете Витька говорил, что мы стоим на костре у Терновского. Но никто не удосужился познакомить меня с хозяином костра, и я не имел никакого понятия, кто он такой. Тем более удивительно, что он меня запомнил.