СЛЁТКИ
Шрифт:
Ни говорить, ни думать про Хаджанова, про зимние дела не хотелось, вообще ничего не хотелось, вот только так сидеть, помалкивать, почмокивать, балдеть, таращиться по сторонам — на чужих девчонок, идущих мимо, на мужиков, на женщин с сумками и пакетами, которые семенят мимо, идут, чего-то где-то накупив на этом коротком торговом бульваре. Как будто с ума люди посходили — все возбуждены, сосредоточены, взвинчены — или наоборот, плетутся расслабленно, будто достигли счастья — радости, удачи, утехи. А всего и делов-то — покупку либо задумали,
Меценат Глебка заказал еще по бокалу колы, велел кинуть туда по дольке лимончика. Малолетка-официантка, наверное, лет пятнадцати, все исполнила беспрекословно.
— Помните, парни, — спросил Глебка, и радуясь и печалясь, — как мы у вас в детстве на бревнышках вот так же сидели? И вы нас с Бориком, и с Акселем, и с Витьком Головастиком этой заразой в банках досыта угощали?
Выросшие, возмужавшие братишки загалдели возбужденно, принялись спорить, когда было лучше — тогда или сейчас. Пришли к выводу: "Сейчас!" Тут все-таки лед, соломинка и лимон. Глеб не согласился.
— Тогда Борик был, таким, как я, — не согласился Глеб. — Тогда было лучше!
Парни, почти мужчины, сочувственно закивали.
— И еще была наша деревня Горево, — добавил Глебка, — город ее еще не сожрал. Ну, и народу столько вокруг не было, — кивнул на шныряющих, бегущих, стоящих, движущихся людей разного возраста.
— Там это там, — многозначительно произнес Ефим. — Тогда это тогда. А тут это тут.
— Точно, — восторгнулся старший брат Петя. — И здесь это здесь. Наконец-то расхохотались.
4
Все, что произошло дальше, потом казалось Глебу эпизодом киносъемки — он видел похожее по телику: стремительно и непонятно.
Впрочем, это можно было бы сравнить и со стихийным бедствием, вроде обвала, только не в горах каких-нибудь, а прямо среди людей, в городе, на площади, ярко освещенной фонарями.
Они вышли с бульвара на площадь, довольно пустынную, по крайней мере в сравнении с торговой улицей, и пошли по ее краю — просто так, не спеша.
Сзади послышался топот, какие-то вскрики, они обернулись и увидели, как прямо на них несутся человек пятнадцать одетых в черное людей.
Именно это запомнилось вначале — одетых во все черное. Они гнались за двумя людьми такого же примерно роста. Двое что-то гортанно вскрикивали время от времени, а черные молча гнались за ними. Вся эта свора выскочила с торгового бульвара, скорее всего, из ресторана, который сиял иллюминацией прямо на углу площади. Оттуда раздался крик, шум, свист, что-то замелькало синим — это вспыхивали проблесковые маяки вылетевших на площадь милицейских патрульных машин. Черные, вместо того чтобы разбежаться, стали лупить тех двоих. Тогда только Глеб немного разглядел драчунов — они были еще и бритыми. Скинхеды!
Били они каких-то неизвестных хотя и кулаками,
Минуты через три только Глеб услышал, как звал его издали старший, Петр:
— Гле-е-ебка!
Он сообразил, что братья отбежали, дистанцировались, надо и ему отсюда убегать, и побежал, но было поздно. Из-за угла вывернули менты, причем в модерновых круглых касках, опять же как в кино, и скорей Глеб сам врезался в них, чем они поймали его.
Его огрели палкой сбоку, под ребро, он хотел объяснить, что совершенно ни при чем, но дыхание перехватило. Ему скрутили руки, потащили к арестантскому "газику". Глеб слышал, как братья кричали ментам:
— Он не виноват! Мы просто шли!
— Вот мы и узнаем! Куда вы шли! — ответил хриплый голос. — Да и про вас узнаем! Ну-ка, ребята!
За ними кинулись, это Глеб скорее почувствовал, чем увидел, но парни оторвались.
Его затолкали в машину, он не рвался, не сопротивлялся, только покряхтывал. В полумраке сочувственный голос спросил:
— За что же вы их? Глеб сказал:
— Я прохожий, я ни при чем.
— Зачем же тогда бежал? — усмехнулись ему в ответ.
Потом дверка несколько раз открывалась, и в машину запихивали черных и бритых. Вернее, стриженых. Они были как угорелые. Орали:
— Привет, Вовка!
— Россия, вперед!
— Не отдадим черножопым русских девок!
— Эх, пацаны, — сказал им при тусклом свете немолодой мент. — Да эти ваши девки сами вас отдадут.
— Не смейся, дядя! — крикнул отчаянный мальчишечий дискантик. — Вы отдали, мы вернем!
Время как-то спрессовалось, превратилось не в минуты, а в блоки. В первом блоке вокруг Глебки кричали, матюгались черноодетые бритоголо-вики, возбужденные так, будто наширялись наркотой. Все они, понятное дело, знали друг друга и возбужденно переговаривались о чем-то понятном только им, однако из этих пустопорожних, в общем, восклицаний следовало, что они "дали", что "отмылили", даже за что-то отомстили, и наперебой очень хвалили друг дружку за смелость и отвагу.
Среди них был и старший, к нему обращались чаще и его звали Влас, наверное, командир. Лампочка, защищенная сеткой, светила кое-как, и Глеб не мог разглядеть лиц этих мальчишек, но сосчитать-то вполне: кроме него, тут помещалось пятеро.
Пятеро возбужденных бойцов его, шестого, так и не заметили. Это был первый блок.
Во втором их всех, одного за другим, провели от дверцы машины к грязной заплеванной лестнице, потом еще через сколько-то шагов засунули в клетку — из того же телика он знал, что она называется "обезьянник". Перед тем как толкнуть туда, каждого обыскали. На всех шестерых был один изъятый предмет — Глебкин паспорт с деньгами. Остальные оказались пус-
ты вчистую: ни монетки, ни завалящей какой-нибудь скрепки или хоть автобусного билета.