СЛЁТКИ
Шрифт:
— Ну, а дальше-то что? — не понимал Глебка.
— Это еще не все, — опять заволновался Хаджанов и стал доставать из боковых карманов плотные пачки долларов — две из правого и две из левого. Протянул их Глебу.
— Эти деньги вносил Борик и твоя мама, помнишь?
— Еще бы не помнить.
— В общем, дана команда вернуть, понимаешь. Бери, бери, — это мне приказ. Почему не веришь?
Глеб смущенно принял деньги, глядел удивленно — ему и положить-то их некуда: в джинсы не влезут, а у легкой курточки кармашки разве для сигаретной
Хаджанов повел Глеба к краю речки, они сели. Как когда-то сидели здесь горевские мальчишки всем своим комариным воинством, свесив ноги с обрыва. Они помолчали, и, вздохнув, Хаджанов проговорил:
— А теперь слушай самое главное. Повторяю, мне неизвестно, живы ли они и где. Однако мне велено отдать деньги за квартиру. И ордер отдать. Выходит, что живы, да?
— Выходит, — согласился Глебка. И как же радостно и обнадеженно затрепыхало его сердце.
— Но мне велено сообщить тебе или твоей маме еще кое-что. Не думаю, что приятное. Хотя для меня — так это лучшая весть… Только дай слово, что примешь ее спокойно. Не психуй. В конце концов, это решение самого Бориса.
Глебка выдохнул воздух, опустил голову, как перед палачом, кивнул согласно.
— Ничего особенного. Просто он теперь наш.
— Что это значит? — не понял Глеб.
— Там, в плену, давно, понимаешь, он принял мусульманство. Глебка вздрогнул.
— Не дергайся, — взял его за руку Хаджанов. — Ему было невыносимо трудно. Его товарища казнили у него на глазах. Тогда много было жестокости, что делать! Но некоторым предлагали: прими мусульманство, женись, живи с нами. Согласишься, будешь жив, а нет… Он принял. Его зовут теперь Муслим, значит, мусульманин. А жениться он не стал и жить в горной деревне — тоже. Сбежал.
Глебка слушал, потрясенный, будто это про него говорили, а не про Бо-рика. Он не знал, что сказать, как поступить, какими словами разговаривать дальше.
— Видишь, к нему и относятся как к своему, ты меня понял? Глеб кивнул.
— Это не просто так, нетрудно догадаться. Значит, Борис в строю. Значит, он выполняет задания.
И тут он высказал, как выдохнул, самое главное:
— Раз ему платят зарплату, значит, он на работе. И жив!
Они сидели на берегу речки и молчали. Слушали ли они журчание воды или сухой стрекот стрекозиных крыльев? Конечно, нет.
Хаджанов продолжил, наверное, стараясь утешить Глеба:
— Тех, перед которыми он принимал веру, пожалуй, давно уже нет. Исчезли и те, кто убивал, расстреливал, издевался, я думаю. Или лица свои переменили, понимаешь? Но на умение Борика всегда есть спрос. Тайный. Невидимый. И его обязательства могут вместе с ним переходить. Совсем не к мусульманам. К кому угодно. За деньги. За большие. За страх. За жизнь, в конце концов.
Они долго молчали, и Глебка, как в полусне, думал, что делать. И не знал. Не мог сообразить.
— Я знаю, — задумчиво проговорил Хаджанов, — ты недоволен мной. И не только
Глебка помотал головой.
— Тогда не говори бабушке и маме. И про деньги можешь не говорить. Скажи только маме, что я извиняюсь. Мол, ошибся. Но я и сам извинюсь, ты не думай.
Хаджанов посидел с Глебкой еще минут двадцать. Молча. Больше не о чем говорить. Уходя, заметил Глебу, чтобы он не забыл деньги. Прошуршала и затихла трава под его ногами. Глебка опрокинулся на спину. Слезы текли из глаз и щекотали где-то возле уха.
Его не сотрясали рыдания, нет. Он лежал как будто спокойно, а в душе рушилось все-все-все…
7
Неожиданное богатство, оставленное майором, принадлежало не Глебу, а Борику по имени Муслим.
В карманы оно явно не влезало, и Глебка сунул его в рубаху, разложил над брюками, затянул пояс. Получился то ли пояс смертника, то ли патронташ. Прошел мимо дома погодков, нельзя было светиться, в огороде поработал лопатой, привычно зарыл сокровища. Вечером зашел к братьям.
Они ликовали, все еще переполненные своим подвигами у милицейского участка, историей захвата и мирного освобождения Глебки, и он, с их точки зрения, вел себя сейчас совершенно геройски. То есть на все их восклицания скромно отмалчивался, кивал или мотал головой, отделывался междометиями.
Не понимали, бедняги, что жизнь может так развернуться, когда какие-нибудь десять минут все собой способны застлать, переиначить, перевернуть. И бывшее не только главным, а просто потрясающим — впечатления, слова, события запросто стираются всего одним разговором.
Глебка перед ними сидел. И совсем не Глебка — другой. А они думали — ему все произошедшее по фигу. Так ведут себя серьезные мужики, вот что. И они думали о нем именно так, сильно ошибаясь.
Ночью Глебка долго не мог уснуть, хотя устал до изнеможения — все гудело в нем, все перемешалось, и он не мог ни за что мысленно зацепиться.
Перед тем как лечь, долго бродил по интернету и первый раз подумал, как безумно чужд ему этот заэкранный мир, где что-то сообщают, чем-то торгуют, про все подряд высказываются. Бурлит сильно, будто кипит гигант-
ский всемирный гейзер — но вот его, Глебку и Борика, который неизвестно где, все это оживление совершенно не задевает.
Весь следующий день Глеб слонялся без дела. Сидел в огороде, повесив голову, лежал на диване, опять рылся в интернете, потом, неожиданно для себя, неизвестно чем влекомый, отправился в тир Хаджанова.