Слезы Магдалины
Шрифт:
Вот лоток с мороженым. Стоит. Выбирает. Считает купюры в кошельке. Ей хватит на любое, но она слишком жадна, чтобы потакать собственным желаниям. Тычет пальцем. Придирчиво перебирает брикетики и наконец отходит. В одной руке кошелек, в другой – мороженое. Портфель под мышкой, выскальзывает, но она упрямо давит на дерматиновый бок локтем.
Перекресток. Зеленый взгляд мигает, но она выходит. Пытается есть мороженое и деньги складывать. А портфель
На бархатцы садится пчела, желто-черная, как георгиевская лента. Жужжит. Он отворачивается, пытаясь отогнать насекомое, и пропускает момент смерти. Визг. Крик, который подхватывают. Вой сирен. Тельце на дороге, такое маленькое и смешное... непонимание случившегося.
Похороны. Могила. Все равно непонимание.
Тишина в доме, которая не боится шепота. Слова: роковая случайность. И собственная робкая догадка – случайностей не бывает. На самом деле это он не хотел, чтобы она вернулась домой. Он растягивал время. Он победил.
Он еще не знал, что эта смерть стала знамением.
А окна горели в соседнем доме. К тому, который жил в нем, у человека тоже были счеты, но месть – удел низких духом. Он не мститель. Он судия. И каждому воздаст по делам его.
Лишь бы Алена вернулась. Кажется, ее час настал.
Милиция ушла за полночь, оставив смутные надежды и следы на полу. Танька принялась за уборку, и Алена стала помогать ей. Работали молча, упорно, пытаясь действиями сгладить неловкость ситуации.
– Этот твой, – наконец нарушила молчание Татьяна. – Он богатый. И думает, что самый умный. Про Мишку спрашивал. Зачем ему?
– Друзья были, – соврала Алена, собирая в совок рисовые россыпи. – В детстве. А потом вдруг...
– Он подозревает, что Мишка – псих. Я тоже так думала, когда он ушел, и... поняла, что мне все равно. Что даже если псих, то все равно люблю. Я бы алиби сделала, сказала все, что попросил бы. Страшно, правда? А как иначе?
В ее глазах вновь вспыхивает пламя, смотреть на которое Алене страшно.
– Ты мне подруга, но... он – другое. Думала, что другое. А он квартиру... и меня... и не хочу! Ненавижу! Пусть катится к своей! И ты катись! Убирайся к чертям собачьим, помогать она мне пришла. Не нужна мне ничья помощь. Я сама... сама... что смотришь? Вон пошла!
Обломок вазы полетел в Алену и, промахнувшись, брызнул от стены фарфоровой искрой.
– Вон! Ненавижу!
Алена выскочила на лестницу и дверь захлопнула, прислонилась, переводя дыхание. Танька ненавидит? Неправда. У Таньки просто стресс, такое не каждый выдержит. Будет завтра, и будут перемены. И все наладится чудесным образом.
Сжав в руке бабкин амулет – камушки впились в ладонь, – Алена загадала, чтобы все закончилось
Конечно, все будет именно так и не иначе.
Из подъезда Алена выходила успокоившаяся и почти счастливая. Некоторое время она стояла, не зная, куда пойти, а потом направилась к дому.
И конверт, терпеливо ждавший ее в ящике, совсем не испугал. Сначала Алена твердо решила, что выкинет его, но после передумала. Открыв ножом, вытряхнула на ладонь бумажку – все та же прозрачность и хрупкость, а оттиски букв как жилки на стрекозиных крыльях.
Слова прочитались не сразу.
«Время пришло».
Поднял с постели звонок. Дребезжал, дребезжал, вбиваясь в сон кастрюльной латунью, пока Алена совсем из сна не выпала. И не исчез, стал назойливее, громче.
Алена, накинув халат, поползла открывать. И совсем не удивилась, увидев на пороге Мишку.
– Привет, – зевнула она и только теперь заметила высокую черноволосую девицу в лисьей шубке. – И тебе привет.
Девица хмыкнула, а Мишка спросил:
– Войти можно? Разговор есть.
В прихожей стало тесно, а на кухне – неудобно. Чужие взгляды – особенно смоляной, девичий – сковывали движения, заставляя прочувствовать и беспорядок – запустила квартиру, и собственный не слишком презентабельный вид.
– Это Вася, – представил спутницу Михаил. И девушка сиплым голосом поправила:
– Василиса. Извините. Закройте окно. Ангина.
Алена не извинила, но форточку захлопнула, с раздражением подумав, что эти двое ну совсем не те гости, которым она бы обрадовалась. У девицы длинное лицо с острым подбородком и глазами рыбы-телескопа. Губы тоже рыбьи, жесткие, и серьга в них как крючок, с которого Василиса когда-то сорвалась.
И на нее Мишка Татьяну променял?
Девица взяла кружку, плеснула теплой воды из чайника и, прополоскав горло, сплюнула в раковину.
– Вась, прекрати. Алена, что там случилось? – Мишка не стал садиться, мялся на пороге, видно, совесть покоя не давала. – Танька звонила. Орала.
– Дура, – буркнула Василиса.
– Ее ограбили. Вынесли из квартиры все, что можно было. Она думает, что это ты.
Мишка не удивился, головой качнул – китайский болванчик в тулупе – и ответил:
– Не я. Мы с Васей целый день. Она подтвердит.
С Васей, значит. Обнимал-целовал, трогал серьгу-крючок в губе, шептал на ушко ласковые признания в любви и обещания, что разведется.
– Сволочь ты, – не выдержала Алена. – И... и уходите отсюда!
Василиса снова потянулась к чайнику.