Слезы Макиавелли
Шрифт:
По мере того как его разум принимал реальность увиденного, картина прояснялась. Теперь он уже мог различить человеческий торс, изувеченный настолько, что под жалкими клочьями плоти виднелись блестящие ребра. Из распоротого живота были вырваны внутренности.
Содерини попытался представить, каким было лицо, превратившееся в бесформенное месиво хрящей и крови без глаз и носа. Из переломанных в нескольких местах ног торчали кости.
Чем больше Содерини смотрел на эту мертвечину, тем труднее ему было оторвать от нее взгляд. Он был зачарован этим
Вдруг в его памяти всплыла картина, которую он считал давно позабытой. Когда в 1489 году его назначили комиссаром лагеря флорентийцев во время осады Читта ди Кастелло, он присутствовал при длительном штурме мощных городских укреплений. Для него это было театральным представлением, развязка которого известна заранее. Нелепые движения бойцов развлекали его, напоминая комедию дель арте: капитан прекрасно исполнял свою роль, выкрикивая приказы и всячески понося своих офицеров, пехота отважно бросалась на приступ и умирала в количестве, достаточном, чтобы потешить зрителей.
Удобно устроившись в тени навеса с бокалом прохладного вина в руке, Содерини смотрел, как забавно сражающиеся в полной неразберихе нападают друг на друга, и обсуждал со своими соратниками точность отдельных ударов шпаги или грацию, с которой солдаты падали с высоких стен крепости. Он как раз смеялся над тем, как не повезло вражескому стрелку, которому снесло ядром голову в тот самый миг, когда он перезаряжал свою аркебузу, — и тут появились два наемника-гасконца, поддерживавшие одного из своих товарищей.
Содерини подошел к раненому, которого положили перед палаткой хирурга. Он вовсе не собирался оказывать ему помощь. Все, чего он хотел, — это проследить, как душа солдата отделится от телесной оболочки, чтобы устремиться к месту вечного упокоения. Душа вояки, несомненно, попадет в ад или в лучшем случае в чистилище, если, конечно, при жизни он довольствовался тем, что только убивал и потрошил без особых ухищрений, предоставляя другим пытать детей и насиловать молоденьких девушек.
В те давно прошедшие времена Пьеро Содерини еще был жаден до знаний. То, что он увидел тогда, убило в нем всякую жажду метафизических изысканий.
На наемника вылили котел с кипящим маслом, после чего с большой высоты он рухнул на землю. От кипящего жира его голова словно расплавилась. Только несколько прядей обугленных волос еще держались на черепе на обрывках кровоточащей плоти. Щеки несчастного продолжали гореть и источали отвратительное зловоние, более едкое, чем запах разлагающегося трупа.
Внезапно предсмертный хрип, вырывавшийся из перекошенного рта, стих. В тот же вечер флорентийский
И все же увиденное им в тот далекий день не могло сравниться с тем, что было сейчас перед его глазами.
— О Боже! Какое чудовищное зверство, — только и успел он вымолвить до того, как его стошнило.
Когда через две или три минуты гонфалоньер выпрямился, он был смертельно бледен. Из угла рта стекала длинная струйка желчи. Взгляд остекленевший, словно у человека, который увидел Вельзевула во плоти и знает, что этот ужасный образ будет отныне возникать в его сознании всякий раз, стоит ему закрыть глаза.
Это могло быть только делом рук дьявола. Его охватило бешенство.
— Что с ним сделали? — прошептал он, вглядываясь в каждого из окружавших его людей.
На его вопрос взялся отвечать Корбинелли:
— Ему вырезали все, что можно, от детородных частей до сосков, включая язык и уши. Большинство костей переломаны, а кожа почти целиком содрана. Не говоря уже о выколотых глазах и вырванных зубах. И все это время он был, разумеется, жив.
— У тебя есть хоть какое-то представление о том, кто он такой?
— Сомневаюсь, что нам удастся его опознать. С первого взгляда я даже не мог понять, мужчина это или женщина.
— Но почему его подвергли таким мукам? Ты думаешь, его хотели заставить признаться в чем-то?
— Никакое признание не стоило таких страданий. Десятой части того, что ему пришлось вынести, хватило бы, чтобы заставить кого угодно отречься от своей веры. Единственная причина, какую я пока могу вообразить, — это удовольствие.
Воцарилось долгое молчание, подчеркивавшее ужас этих слов.
— А сколько времени он пробыл в воде, как по-твоему, Джироламо?
— Трудно сказать… День, может два.
И тут впервые в тяжелом сыром воздухе подвала прозвучал голос Малатесты:
— Зачем бы ни понадобились эти пытки, есть кое-что, чего я никак не возьму в толк. Почему труп просто швырнули в реку? К нему даже не потрудились привязать груз, и он спокойно плыл по течению! Гораздо безопаснее было бы его закопать где-нибудь или бросить в колодец.
— А если так поступили как раз затем, чтобы кто-нибудь его нашел? Это объяснило бы то, что ему придали столь живописный вид.
— Прекрати болтать невесть что, Корбинелли! Какой убийца оставит столь явные улики?
— Убийца хочет, чтобы мы знали о том, что он существует, только и всего.
Наемник больше не мог сдержать глухое раздражение, которое все возрастало с тех пор, как он спустился в подвал. Он стукнул по мраморному столу.
— Хватит! Я уже наслушался! Суди не дальше этого порога! Остальное касается только меня, и позволь уж я сам во всем разберусь, а ты возвращайся к своим книгам. Где это видано, чтобы убийца сам предоставлял доказательства своего преступления!