Слуга царю...
Шрифт:
Скрип лыж под чьими-то быстрыми ногами он услышал только за самой спиной…
— Это ты? Какого черта?..
Невозмутимый, как всегда, Тунгус замер перед Александром, скрестив руки на груди. Даже не вспотел вроде бы. Проклятый абориген…
«Черт возьми, — мысленно чертыхнулся про себя Бежецкий. — Опять этот синдром белого человека…»
— Ты что-то позабыл? — спросил он проводника уже мягче, стараясь унять в себе злость за то, что его, опытного человека, так легко и просто
Тунгус молча улыбался.
— Почему ты молчишь, е… … … ! — вскипел Александр, раздраженно сжимая кулаки. Вот еще тупица отыскался на его голову — дитя природы!
Он набрал воздуха в легкие побольше, чтобы обрушить на голову «хозяина тайги» все, чему его научили полтора десятка лет в армии, но осекся…
Тунгус гордо вскинул подбородок и отчеканил без малейшего акцента, не говоря уже о своих вечных «капитана» и «однако»:
— Постарайтесь быть несколько вежливее, господин майор, когда разговариваете с офицером и дворянином…
— Я вернулся за вами, Александр Павлович, — невозмутимо сообщил проводник, оказавшийся ротмистром Оороном, как он представился, когда Бежецкому не без труда удалось закрыть рот. — Разворачивайтесь, поспешим, пока ваши посланцы не успели уйти далеко. Я посвящу вас в суть дела по дороге…
Ротмистр-оборотень неутомимо бежал по целине рядом с Александром, лыжи которого скользили все же по накатанной лыжне, и рассказывал, рассказывал, рассказывал, не сбиваясь ни с дыхания, ни с шага…
Как и предполагалось, контролер у начальника экспедиции был с самого ее начала, причем постоянный и неусыпный, докладывавший в столицу о каждом его шаге, хотя и совсем не тот, кого подозревал Бежецкий.
— Большинство сообщений были весьма лестны для вас, — успокоил он своего подопечного, улыбаясь во все тридцать два зуба.
— Большинство?.. — отрывисто, боясь потерять дыхание, спросил Бежецкий. — А остальные?..
— Не без критики! — ухмыльнулся ротмистр еще шире, хотя это было физически невозможно. — Но что же вы хотели, в конце концов?
— Кстати, как вас звать-величать?
— Николай Церенович, — вежливо представился Оорон, не забыв при этом по-гвардейски четко впечатать подбородок в видавший виды мех малицы на груди. — Князь, если не возражаете, случаем…
«М-да… Неловко получилось, — подумал Александр, со смущением вспоминая свое недавнее казарменное „красноречие“. — Эк я его, по-русски… Стыдоба!..»
— А почему мы так торопимся, князь? — спохватился он в конце концов. — И куда? И вообще, что со связью?..
— Экий вы нетерпеливый… — поморщился ротмистр Оорон. — Я ведь только что сам все хотел вам рассказать… Дело в том, что несколько дней назад в Санкт-Петербурге совершено покушение на особу государя императора…
Бежецкий остановился, будто налетев с размаху на телеграфный столб.
Покушение?
В памяти тут же встало улыбчивое лицо монарха в тот единственный дружеский вечер в кругу августейшей семьи: Елизавета Федоровна, цесаревич, Сонечка… Неужели больше никогда не доведется встретиться?..
— Император жив, Александр Павлович, — поспешил заверить князь, увидев, как переменилось лицо Бежецкого. — Увы, в глубокой коме и без особенных надежд на поправку, но жив… Хуже другое. Пользуясь слабостью ее величества и безутешностью в постигшем ее горе, в Россию возвратился светлейший…
— Он же…
— Да, Челкин получил в прошлом году перед своим отъездом, якобы на воды, негласное высочайшее предписание не возвращаться в пределы Империи без особого на то соизволения, и теперь конечно же ему грозит императорский гнев, но… Императрица, как я уже говорил, слаба…
— Получается, что Челкин…
— Да, он сейчас на вершине власти. Более того, он этой властью активно пользуется: арестованы и заключены в крепость практически все высшие офицеры Корпуса, смещен премьер-министр, другие высокопоставленные лица, градоначальник…
— Это же форменный переворот!
— Да, это именно так. Поэтому вы и должны немедля вернуться в Санкт-Петербург.
— Немедля? Но как же…
— В пяти километрах отсюда вас ждет вертолет.
— А…
— Ваши функции перейдут к Леонарду Фридрихови-чу. Он уже в курсе. Остальных членов экспедиции во все подробности посвящать признано нецелесообразным.
Несколько сотен метров бежали не произнося не слова, и только когда впереди замаячила приметная купа деревьев, у которых Бежецкий некоторое время назад расстался со своими подчиненными, он решился нарушить молчание:
— Один вопрос: в чье подчинение я должен буду перейти в столице? Вы же только что говорили…
— Вы переходите в полное распоряжение баронессы фон Штайнберг. Именно она вызывала вас.
16
— Интересно, сколько мы еще будем торчать в этой богом забытой дыре? Вы случайно не знаете, пан Пшимановский?
Вопрос, конечно, был риторическим: Войцех знал не более, чем Бекбулатов, а, возможно, благодаря некоторым врожденным свойствам своего интеллекта — гораздо менее.
Досаднее всего было то, что неожиданная заминка случилась именно на том участке долгого пути, когда казалось, что самое трудное уже позади.
Вопрос с плаванием вверх по Дону уладился просто: дядюшка Ашота, Мкртыч Тер-Оганез, распознав по акценту во Владимире славянина, проводил единоверцев (то, что поляк оказался не православным, а католиком, его ничуть не расстроило) в христианский квартал, где не только накормил до отвала и устроил переночевать, но и свел с еще одним своим родственником, оказавшимся весьма полезным…