Слуга царю...
Шрифт:
— Гвардейский Флотский экипаж, ваша светлость, — ревниво вмешался в разговор обер-полицмейстер, в корне несогласный с тем, чтобы собеседником «полугосударя» был только Селецкий, не более чем тупой солдафон, по его мнению. Да и не только по его… — Остался верен присяге и выступил против инсургентов…
— Что ж, это хорошая новость. Значит, кроме армии мы можем опереться на этот полк. Вместе с казаками…
— Казаки, ваша светлость, увы, примкнули к большинству.
Челкин вперил в барона фон Лангсдорфа недоуменный взгляд:
— Но ведь ночью именно они отбили у бунтовщиков Николаевский вокзал?
— Так
— Предатели! — раздраженно буркнул Борис Лаврентьевич, поднимаясь из кресла и начиная расхаживать взад и вперед. — Никогда не доверял я этому полудикому степному воинству. Тоже мне «последние рыцари»… Что флотские?
Фон Лангсдорф сокрушенно развел руками: экипажи базировавшихся в Кронштадте и Ревеле военных кораблей придерживались примерно тех же взглядов, что и гвардия с большей частью армии.
— Но полиция, — ни к селу ни городу заявил он внезапно, — повсюду блюдет порядок неукоснительно. Светлейший уже переключил свое внимание.
— Иностранцы? — Вопрос адресовался министру Бочаренко. — Ноты, протесты, поддержка?
Толстяк пожевал губами, собираясь с мыслями, и ответил:
— Пока никаких тревожных сигналов из иностранных посольств и консульств не поступало. Не заметно также приготовлений посланников и их подчиненных к срочному отъезду из Санкт-Петербурга…
— Я, на свой страх и риск, приказал утроить караул вокруг всех посольств, находящихся в тревожных районах, — не то похвастался, не то поспешил оправдаться обер-полицмейстер, но Челкин не удостоил его даже взглядом, отчего он обиженно замолчал.
— Вчера вечером, еще до волнений правда, поступила нота протеста от Саксен-Хильдбургхаузенского посланника, — добавил Бочаренко. — Но я посчитал, что требование немедленного освобождения и дипломатического иммунитета для князя Бежецкого может подождать до утра…
— Пустое, — отмахнулся Борис Лаврентьевич. — Благоверная нашего инсургента чудит… Посидит ее муженек в крепости, не цаца какая…
— А что, действительно бунтовщиками верховодит его абсолютный двойник? — обернулся он к фон Лангсдорфу, мгновенно позабывшему обиду, видимо вспомнив что-то важное. — Насколько верна эта информация?
— Взятые в плен инсургенты… бунтовщики, — поправился барон, уловив изменения в тоне светлейшего, произошедшие после благоприятных известий из иностранных посольств, — утверждают в один голос, что это именно он, и никто иной…
— Бред, фантасмагория… Это непременно происки моих врагов из Таврического дворца. Срочно подготовьте телевизионное сообщение, опровергающее все злонамеренные слухи и домыслы. Снимите настоящего Бежецкого в каземате крепости и продемонстрируйте всем. По всем каналам! А этого самозванца сразу же по пленении— ко мне! Разберемся, тот ли это Бежецкий и Бежецкий ли вообще…
Откуда-то издалека донесся мощный, но приглушенный расстоянием взрыв, заставивший жалобно вздрогнуть стекла, а всех присутствующих в зале замолчать.
Челкин помотал головой, будто отгоняя наваждение, и продолжил:
— А что у нас с Думой, господа?..
25
— Что-то
Неожиданное препятствие в виде многокилометровой автомобильной пробки возникло, когда до цели оставалось рукой подать. Подобно десяткам обладателей разноцветных авто, откатив свой «Руссо-Балт-Вездеход» на обочину Московского шоссе, друзья, притихнув, пережидали армейскую автоколонну, серо-зеленой змеей неторопливо вливавшуюся в Санкт-Петербург, темной громадой нахохлившийся в нескольких километрах отсюда под исходящим зноем бесцветным небом.
— Похоже, страсти за время нашего путешествия изрядно накалились. — Петр Андреевич опустил стекло со своей стороны, и в прохладную кондиционированную атмосферу автомобильного салона широким потоком хлынул раскаленный, несмотря на ранний час, воздух, отвратительно воняющий бензином, резиной и еще бог знает чем техническим. — Не к теще же на блины армейцы собрались? Да еще с таким эскортом…
— Точно, — встрял Берестов, сосредоточенно шевелящий губами, будто пересчитывая про себя крытые защитного цвета брезентом армейские грузовики. — Такой компанией ни на блины, ни по грибы не ездят.
Вслед за кавалькадой грузовиков потянулись приземистые гусеничные машины, ощетинившиеся расчехленными орудиями и размалеванные камуфляжными разводами. Их было много, очень много…
— Ого! — обернулся к спутникам Чебриков. — Новгородскую бригаду подтянули. Смотрите, Владимир Довлатович, на борта бронемашин!
— Да вижу я, вижу, — ответил Бекбулатов. — Их эмблема мне хорошо знакома… Меня больше беспокоит, что все питерские радиостанции молчат с самой ночи. Я уже весь диапазон проверил: Москва, Варшава, Гельсингфорс в полном порядке, а на петербургских частотах один треск да шипение. Говорил я вам, Петр Андреевич, что непонятица эта мутная с безвластием долго не протянется…
Чебриков не стал возражать, также как парой часов раньше решил не посвящать товарищей в то обстоятельство, что поминальник его тоже не подавал признаков жизни — явление само по себе неординарное.
Двухдневное путешествие трех спутников, проходившее без сучка без задоринки, затормозилось в нескольких километрах от финиша, натолкнувшись на непреодолимое препятствие.
По трезвом размышлении решили отправиться в Санкт-Петербург не на поезде или тем более самолете (что было сопряжено с опасностью разоблачения Берестова и Бекбулатова, не имеющих, естественно, никаких документов), а на автомобиле Чебрикова, к счастью, мощном и просторном, к тому же вызывавшем у встречных дорожных полицейских законное почтение. Войцеха оставили «на хозяйстве», не рискнув брать с собой это нелепое создание, грозящее превратиться на заключительном отрезке путешествия в нешуточную проблему. Впрочем, тот, пресыщенный приключениями, особенно и не рвался к новым, закопавшись с головой в книжные сокровища, собранные под крышей чебриковского дома. За то, что он умрет во время их отсутствия с голоду, путешественники не опасались, так как граф сдал его с рук на руки своей «экономке», весьма, кстати, симпатичной и далеко не старой особе, рекомендовав своим дальним родственником из Австрийской Польши, совсем не понимающим по-русски. Единственное, чего опасались и хозяин, и его гости: как бы рассеянный историк не спалил дотла по своей феноменальной невезучести жилище графа…