Слуга Империи
Шрифт:
Исполнив положенный поклон перед Марой, Люджан немедленно приступил к делу.
– Госпожа, - начал он, - мы должны доложить тебе о том, что в апартаментах, ранее пустовавших, замечено прибытие солдат из Саджайо, Тондоры и Хинейсы.
Мара нахмурилась:
– Псы Минванаби. Что-нибудь слышно о самом псаре?
– Нет. Пока еще нет.
Люджан отстегнул свой шлем и пальцами взъерошил влажные волосы.
Аракаси оторвался от груды записок, полученных утром от его осведомителей из разных дворцовых служб, и перевел угрюмый взгляд на военачальника Акомы:
– Через три дня Свет Небес вернется во дворец.
Привалившись
– Как видно, он приятно проводит время и никуда не спешит.
– В дороге приходится соблюдать множество обрядов и церемоний, - перебила Мара, почти не скрывая раздражения.
– Тот, кто путешествует в компании двадцати жрецов, тысячи телохранителей и пяти тысяч солдат, поневоле передвигается медленно.
Кевин пожал плечами. Теснота в душных покоях, напряжение и неизвестность угнетали всех. В течение двух дней Мара проводила по пятнадцать часов подряд в Палате Совета. По вечерам она возвращалась к себе такая усталая, что ее с трудом удавалось уговорить хоть немного поесть. Она выглядела обессиленной и исхудавшей, и несмотря на всю заботливость Кевина, те немногие часы, которые ей удавалось выкроить для сна, были тревожными и не приносили облегчения. Ночи были скверными, но дни еще хуже. Любое бездействие прожигало Кевину душу, но даже скука имела свои пределы. Дежурство на кухне доводило его почти до открытого бунта, и хотя он редко давал волю языку, ему не хватало фатализма, который позволял цуранским воинам вытерпеть ожидание, казавшееся бесконечным.
Вздохнув, Мара подвела итог.
– Пока что я переговорила с семнадцатью властителями и только четырех склонила к согласию.
– Она покачала головой.
– Плохой результат. Никто не хочет принимать на себя никаких обязательств, хотя многие делают вид, что рады бы пойти навстречу. Слишком многие группировки вступили в борьбу за место Имперского Стратега, и тот, кто окажет открытую поддержку какому-то одному кандидату, сразу же навлечет на себя злобу всех его соперников.
Аракаси развернул записку, пахнущую рыбой:
– Мой агент с пристани сообщает о прибытии Даджало из Кеды.
При упоминании этого имени Мара встрепенулась:
– Он разместился в своем городском доме или в Имперском дворце?
– Терпение, госпожа.
– Аракаси порылся в ворохе записок и извлек из них три, а потом бегло просмотрел шифрованные письмена еще на одной, которая источала интригующий аромат благовоний.
– В городском доме, - объявил наконец мастер.
– Во всяком случае, на эту ночь.
Мара хлопнула в ладоши, вызывая писца:
– Отправь депешу властителю Даджало из Кеды. Прежде всего принеси наши соболезнования в связи с кончиной его отца, а также вырази уверенность, что он погиб смертью храбрых, как доблестный воин. Потом доведи до его сведения, что в распоряжении Акомы имеется документ с личной печатью властителя Андеро, обязывающий главу дома Кеда присоединить однажды свой голос к голосу Акомы по нашему усмотрению. Даджало, в качестве нового правителя Кеды, обязан исполнить это условие.
– Госпожа, - вклинился Аракаси в ее диктовку, - не слишком ли это... резко?
Мара пробежала пальцами по своим густым волосам, концы которых еще завивались локонами, храня следы дневной прически.
– Может быть, я переняла какие-то привычки у этого варвара, которого
– Она помолчала, прислушиваясь к отдаленному раскату грома.
– Но не сомневайся... очень скоро среди нас окажется Тасайо Минванаби, и голос Кеды может мне понадобиться немедленно.
Раздался тихий стук. В дверном проеме появился часовой, который с поклоном доложил:
– Госпожа, наши разведчики сообщают, что по внешним галереям дворца передвигаются вооруженные люди.
Мара взглянула на Люджана, который водрузил шлем на спутанные волосы и вышел, на ходу закрепляя застежки. Молния полыхнула серебряным светом за наружными перегородками, которые виднелись теперь только сквозь узкие щели между баррикадами: к этому часу их успели укрепить прочными досками. Кевин чувствовал себя как зверь, лишенный даже возможности метаться по клетке; Мара и Аракаси делали вид, что читают донесения. Скрип пера писца заполнял весь промежуток времени до возвращения военачальника.
После торопливого поклона он сообщил:
– Наши дозорные высмотрели два отряда, каждый численностью от двадцати до сорока солдат. Они стараются держаться в тени и направляются якобы в другую секцию дворца.
– Из какого дома?
– спросила Мара, почти страшась услышать ответ.
– Из никакого, прекрасная госпожа.
– Это служило сомнительным утешением.
– На них черные доспехи, без символов и без кокард.
Мара подняла глаза:
– Значит, это начало.
Люджан передал спокойные приказы воинам в передней комнате. Последнюю перегородку, которая была сдвинута, чтобы в апартаменты проникал свежий воздух, закрыли и закрепили деревянными колышками. Стол был перевернут набок и придвинут к наружной двери, а затем также закреплен массивным брусом. Теперь влага, принесенная ливнем, превратилась в удушающую пелену, повисшую в воздухе. Аракаси, казалось, ничего этого не замечал: он спокойно сидел на месте, углубившись в свои записки и пометки.
Но Кевина прошиб пот; он бесновался и кипятился; его праздные руки требовали клинка. Но часы тянулись и тянулись к полуночи. Звуки, проникая через стены, казались обманчиво приглушенными. Было слышно, как кто-то шлепает по лужам. Иногда доносился стук сандалий - с лестниц или из коридоров; порой к этим звукам примешивались резкие возгласы. Дождь утих, и насекомые в саду у Мары завели свою скрипучую ночную песнь.
Поскольку никто не изъявлял намерения уделить внимание повседневным человеческим надобностям, Кевин в конце концов опустился на колени рядом с Марой и отобрал у нее пергамент, который она уже целый час не выпускала из рук, так и не прочитав ни одного слова.
– Ты, должно быть, проголодалась, - напомнил он ей.
Мара прислонилась к нему головой.
– Не очень-то. Но мне нужно что-нибудь съесть, если я собираюсь завтра в Совете держаться на ногах.
Кевин поднялся, готовый к неизбежному столкновению воль, которое происходило каждый раз, когда он наведывался на кухню. Джайкен считал своей законной добычей каждого раба, у которого руки не заняты делом. Сегодня, как видно, он был настроен по-боевому, ибо целая бригада поварят уже усердно чистила котлы и тарелки. Он требовал, чтобы каждый ковш, чашка или миска были почищены с песком и протерты ветошью, словно в звоне посуды содержались некие чары, способные отогнать подкрадывающееся зло.