Смех Again

Редактор Анастасия Контарева

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Пот сначала просто выступает на лбу крупными каплями. Потом бежит ручейками. Затем начинает выедать глаза.

— Алло?

Первая половина дня, а термометры уже зашкаливают за отметку 40 градусов выше нуля. Воздух струится, размазывая отдалённые объекты в непереносимом тяжёлом зное. Солнце выжигает

сетчатку, искря битым бутылочным стеклом в пыли, словно крошечные вспышки электросварки.

— Алло?

В одинокой телефонной будке на окраине города Ад. Преисподняя. Железная коробка с чудом сохранившимися мутными стёклами раскалилась до предела. Превратилась в камеру пыток. На металлических частях многослойные следы бывших покрасок. Видно, что каждый последующий слой просто наносился на предыдущий. Теперь это словно срез земной коры. Когда-то в мезозойский период будка была красной. Потом — зелёной. Даже — синей. Сейчас преобладающий колор — ржавчина.

— Алло?

Трубка в этой раскалённой на солнце коробке чёрная. Скользящая в мокрой от пота руке. Воняющая горячей разлагающейся слюной сотен людей, говоривших в её хрипящий микрофон. Запах, вызывающий отдалённые позывы рвоты.

— Алло?

Пылинки медленно кружатся в вязком, как варенье, воздухе.

Полчаса назад на соседней улице жёлто-синий милицейский мотоцикл задавил чёрного котёнка. Он погнался за весёлой зелёной мухой. И теперь она, возможно, ползает по трупу. У него даже не было имени. Звенящие отголоски его безымянного ужаса, взорвавшего кошачий космос, доносит сюда. Мешает сосредоточиться.

Имя. Пылинка. Цифра в статистическом отчёте. Да и та — ноль. Ничего. Жалкая тень.

— Алло? Я вас слушаю?

Голос на том конце старой шипящей линии пуст. Как и миллионы голосов на этой планете.

Трубка медленно опускается на рычаг. Пылающий шар в небе сместился на несколько миллиметров. Это был последний номер. Последний город. Последняя попытка.

Здесь их нет.

Граница мира. Пыльная окраина с улицами без асфальта.

Последняя телефонная будка.

Конечная станция. Тупик. Дальше двигаться некуда. И незачем.

Их нет нигде. Ни в одном из городов, ни по одному из номеров, оставшихся в потрёпанном блокноте памяти. Все названия и цифры вычеркнуты. Замазаны чернилами.

Один. Теперь по-настоящему один.

Нюра Седашова искала котёнка. Маленького чёрного котёнка.

— Котик… кис-кис… котик… — она обошла все углы двора.

Поискала за сараями. Заглянула в чёрную дыру канализационного люка. Страшное место. Мама запрещала сюда подходить. Но сейчас мамы нет. Нюра огляделась по сторонам и опасливо заглянула в круглое отверстие:

— Котик… кис-кис…

Она направилась к песочнице. Котик иногда рылся там, закапывая свои каки. Но сейчас в сером песке, сквозь который уже успели прорасти крепкие сорняки, никого не было.

— Котик… — тоскливо позвала Нюра.

«Котик» — простое слово. С простыми словами у Нюры Седашовой было более-менее нормально. «Песочница» и «канализация» были словами сложными. Они никак не хотели запоминаться. Растворялись в воздухе.

Лопались пузырьками. Таких пузырьков в её голове было много, сколько Нюра себя помнила. Они весело шевелились у неё внутри, щекотались и мешали сосредоточиться. Они носились по кругу, выписывали спирали и прыгали. Они не давали ничему задержаться, выпихивали всё многослоговое. От их постоянного присутствия в голове тихо и радостно звенело. И сама голова была похожа на большой звенящий пузырь.

— Нюра! Нюра Нюра! — хихикали мыльные шарики, пытаясь развеселить её. И она

улыбалась.

«Нюра» — простое слово. Но запоминать его пришлось очень долго. Мама повторяла его постоянно, пока Нюра не привыкла к тому, что «Нюра» — это она.

Ко многому нужно было привыкать, но так и не получалось. К солнышку, к тому, как включается телевизор и какой из кранов таит в себе горячую воду. Всё это трудно было запомнить, потому что весёлые пузырьки всё время отвлекали её.

Нюра так и не научилась завязывать шнурки. А пора было бы: в следующем году ей исполнялось сорок лет.

Мозг Анны Сергеевны Седашовой не смог бы воспринять эту информацию. Он, как и его хозяйка, навсегда остался в трёхлетнем возрасте.

— Котик… кис-кис… — Нюра подошла к выходу из двора и осторожно оглянулась на своё окно. Дома в этой части города были старыми двухэтажками, сложенными из хрупкого ракушечника. По ночам они скрипели своими полупрогнившими перекрытиями и заставляли прятаться под одеяло с головой.

Нюра ещё раз посмотрела на свою форточку и медленно двинулась к дороге, по которой, рыча, ехали большие и страшные машины. Она в любой момент ожидала маминого окрика: выходить за двор было строго запрещено.

Нюра увидела пожарную машину с включенными мигалками и, открыв рот, выбежала на тротуар. Машина, громко вопя сиреной, пронеслась мимо.

— Бибика! — зачаровано сказала Нюра.

Следом за первой проехали ещё несколько красных автомобилей.

— Бибика! Бибика! Бибика! — запрыгали шарики.

Нюра с удовольствием посмотрела на своё пальтишко. Оно такое же красное, как и большие машины. Мама не разрешила бы надеть это пальто в такую жару. И пуховый платок. И новые ботики. Но мамы не было. И Нюра долго примеряла свою любимую одежду, крутясь перед трюмо. А потом вышла искать котика. И сейчас на тротуаре она совсем забыла про чёрного котёнка, пожарные машины и маму. Она гладила своё пальто рукой, наблюдая, как распрямляются мягкие ворсинки. А потом огляделась по сторонам.

Сначала она не поняла, где находится, и испугалась. Но увидела за спиной свой двор и успокоилась. Зачем же она сюда вышла? Наверное, чтобы сходить к магазину. Там интересно. Там можно сесть рядом со ступеньками, и тогда в стаканчик кто-нибудь кинет денежку. Мама очень ругала ее за это. Но сейчас мамы нет.

Нюра нащупала стаканчик в кармане и пошла к булочной.

Нюра не могла ориентироваться во времени. То, что было утром, было «давно». А вчера — «очень давно». Поэтому она не смогла бы сказать, как долго нет мамы. А между тем, мамы не было «очень-очень-очень давно». Она умерла полгода назад. Но Нюра не могла этого осознать.